Чтение онлайн

Боевым крещением для девушек-партизанок стала засада вблизи моста через реку Нищу. С опушки леса они, Сергей, я и Борис Кичасов открыли огонь по крытой грузовой машине, шедшей со стороны Полоцка к Себежу. Машина свалилась в кювет, гитлеровцы, сидевшие в ней, — туда же. Нашими трофеями стали: пять тысяч патронов, винтовки, много медикаментов. В первом и последнем мы весьма нуждались.

Помнится, в апрельские дни в отряд пришли Федор Дроздов из Богомолова и еще несколько человек из разных мест. Среди них был парень, очень похожий на Мустафу из кинофильма «Путевка в жизнь». Его сразу и прозвали Мустафой. Был он, как и герой кино, честным и верным товарищем. Жаль, что память не сохранила его фамилии.

Все чаще и чаще мы наведывались на белорусскую землю. В Дриссенском районе уничтожили льнозавод и маслосырзавод. Нагрянули и в Юховичи, узнав, что там гитлеровцы собирались поставить свой гарнизон, для чего уже были оборудованы столовая и кухня. Мы основательно похозяйничали в помещении: разбили окна, двери, печь и часть посуды, кое-что заминировали.

— Коль сработает, хорошая окрошка будет для всяких фюреров, — говорил Володя Силявский, маскируя мину.

С. И. Киселев

О. Т. Паршенко (Бармичева)

В Юховичах я познакомил Сергея с Михаилом Игнатовичем. Тот в свою очередь представил нам активного члена своей группы Василия Кудашева. Прощаясь, Моисеенко сказал Игнатовичу:

— Спасибо за помощь. Пока оставайтесь на местах. Вы наши глаза в местечке. Скоро заберем всех в отряд.

Из Юховичей втот раз путь наш лежал к Идрице. По дороге приняли в отряд трех местных парней и одного окруженца — военного моряка. В Долосцах к нам присоединилась группа неизвестных — шесть человек, вооруженных винтовками и гранатами, — правда, запалы к ним были испорчены.

Вблизи Идрицы на большаке мы подбили гитлеровскую машину с продовольствием. Часть галет взяли с собой, а 16 ящиков раздали деревенским ребятишкам.

Отходя после диверсии, отряд очутился между двумя подразделениями охранных войск. Попало бы нам здорово, не увлекись одно из подразделений преследованием. Мы завлекли его к лесу, потом сильным огнем заставили залечь, а сами отвалили в сторону. Минут через двадцать слышим частые выстрелы на поляне, где оставили своих преследователей.

— Что за чертовщина? — удивился Корякин.

— Наверное, на карателей нарвался другой какой-нибудь партизанский отряд, — предположил Суворов.

— Не с неба же он пожаловал, — съязвил Борис Кичасов.

А ларчик открывался просто: подразделения охранных войск вступили в горячий бой между собой, приняв друг друга за «сергеевских ребят», на уничтожение которых их направил комендант Идрицы.

— Почаще бы так! — смеялись партизаны.

Заночевали в деревне. Утром подстерегла неприятность. Присоединившиеся к нам неизвестные — не удалось их даже расспросить, кто они и как очутились на нашем пути, — ограбили двух жителей: забрали пальто, костюмы. Отряд был поднят на ноги. Мародеров разоружили. Перед строем Моисеенко гневно сказал им:

— Вы совершили гнусное преступление. Вам нет места в нашем отряде. Убирайтесь отсюда, но помните: мы вас больше не пощадим, если узнаем о таких же делах. Не спрячетесь. Разыщем. Расстреляем как изменников.

— Зря, Серега, отпустил паразитов, — говорил после ухода мародеров Корякин. — Таких в армии расстреливают.

— У нас же не армия, — слабо возражал Моисеенко. — Ну да поживем — увидим. Быть может, впрок пойдет им наше предупреждение.

Я где-то в душе был на стороне Корякина, но понимал и командира. Прижиться в отряде эти шестеро еще не успели, явными предателями назвать их было нельзя, а среди нас не нашлось человека, способного провести следствие в короткий срок. Поспешный же расстрел мог вызвать кривотолки в соседних деревнях. Фашистские приспешники и так распускали про нас нелепые слухи.

К началу мая весна щедро раскинула свой светлый шатер над землей. Жить в шалашах было еще холодно, большие переходы выматывали силы, но молодость брала свое, и у костров часто звучали песни. Заводилами были девушки. Подсаживался к ним иногда и командир. И тогда лился грустный напев:

Задушевно пел Сергей. В те дни я нередко видел его грустным. Тому были две причины. Между ним и Надей Федоровой вспыхнуло большое чувство. Но Сергей, видимо, считал, что любовь помешает общему делу. Однажды я попытался поговорить с ним на эту тему, но он словами: «Не надо, Саша» отсек разговор.

Очень беспокоился Сергей за мать. Она все еще томилась в себежской тюрьме. Однажды он сказал мне:

— Не сердись, комиссар, пойду в Себеж и узнаю про маму.

Мне, конечно, следовало отговорить Сергея или как-то воспрепятствовать его походу, но я не стал этого делать. Боль его сердца была и моей болью. Сергей проник в город, переодевшись в… женское платье. Роль бедной крестьянки сыграл мастерски. Сумел передать еду матери. Раз еду взяли, значит, жива [2] .

Возвращаясь в отряд, Моисеенко узнал о том, что фашисты все-таки разместили в Юховичах гарнизон. 26 апреля в местечко прибыло 52 человека из так называемого «добровольного украинского отряда». Командовали ими 7 гитлеровцев. На вооружении «украинцев» были винтовки, гранаты и один чешский пулемет.

— Что будем делать, командир? — спросил я, выслушав его рассказ.

— Большинство «украинцев» или «казаков», как их называют местные жители, очевидно, добровольцы поневоле. Попали в плен, бежать не смогли и согласились пойти на службу к фашистам. Думается, до поры до времени, — рассуждал Сергей. — Нам следует поторопить эту пору. Поначалу письмом, а потом и огоньком можно.

В Долосцах, в доме Пузыни, мы написали несколько экземпляров письма-листовки примерно такого содержания:

«Товарищи! Вы поневоле, выполняя приказ бешеных псов-фашистов, пришли сюда, чтобы окрасить кровью своей и своих братьев нашу родную русскую землю. Народ будет презирать вас. Пока не поздно, переходите к нам в партизаны для общей борьбы с врагом».

Ответа на наше обращение мы не получили: впоследствии выяснилось, что человек, пообещавший передать листовки солдатам гарнизона, струсил. И тогда вечером 30 апреля наш отряд приблизился к местечку со стороны деревни Голяши. Из казармы доносились звуки гармошки. К Моисеенко подошли Ира Комарова и Валя Дождева. Последняя предложила:

— Товарищ командир, разрешите нам сходить в разведку. Раз гармонь, значит, веселье. Скажем, на танцы пришли.

— Рискованное предприятие. Гибелью может обернуться. — Сергей задумался, а потом твердо сказал — Идите.

Полтора часа напряженного ожидания и Валя докладывает нам, где стоят часовые, сколько народу в казарме. Разделив отряд — он насчитывал в конце апреля 40 человек — на две части, Моисеенко дал команду бесшумно двигаться к казарме, оборудованной в здании школы. Часовой заметил нас, когда мы были от него метрах в пятидесяти-шестидесяти. Выстрелив, он скрылся в здании. Застучали партизанские винтовки. Нам ответил пулемет, но брошенная командиром граната заставила его замолчать. В наступившей на время тишине раздались голоса партизан: