Чтение онлайн

— Не думаю, что я бы пережил свой последний курс в Тринити без нее.

Я потрясена этим признанием. Папа всегда был самым сильным человеком из всех, кого я знаю, и то, что он тоже проходил через тяжелые времена, делает его более «человечным» в моих глазах.

— У меня были плохие отношения с твоим дядей Джулианом и дедушкой. Рядом были только дядя Мейсон и дядя Лейк, на которых я мог положиться.

Я поворачиваюсь к отцу и прислоняюсь головой к высокой спинке кресла. Обхватив его ладонь своими руками, я жду продолжения.

— Но потом твоя мама ворвалась в мою жизнь, как калейдоскоп красок. Она изменила все. Мои отношения с Джулианом и моим отцом. Она... сделала меня сильнее.

— И поэтому ты называешь ее своей радугой, — шепчу я.

— Да. — Папа кивает и смотрит мне в глаза. — Наверное, я пытаюсь сказать, что все наладится. Всегда налаживается.

Я делаю глубокий вдох и опускаю глаза на наши руки.

— Сейчас не кажется, что станет лучше, — признаюсь я. — Между мной и Као никогда не будет того, что было до аварии. А шрамы...

Я никогда больше не почувствую себя женщиной.

Папа встает с кресла и присаживается на корточки передо мной. В его глазах — глубокая серьезность.

— Через четыре недели тебе сделают операцию, и доктор Менар уберет все рубцы. Я знаю, как тебе сейчас тяжело, но продержись всего один месяц.

Мне требуются все силы, чтобы просто дожить до завтра. Месяц кажется вечностью. Должно быть, папа видит безнадежность на моем лице, потому что он поднимает меня на ноги. Когда он берет мое лицо в ладони, ком в горле становится невыносимым. Швы сняли два дня назад, но это никак не улучшило вид ужасных припухших шрамов.

Папа наклоняется ближе, его взгляд горит уверенностью.

— Ты такая красавица, Фэллон. — Он наклоняется и целует меня в правую щеку.

Я сжимаю кулаки и зажмуриваюсь:

— Ты мой папа. Ты всегда будешь считать меня красивой.

— Ты и есть красивая, — слышу я голос дяди Мейсона.

Папа отходит в сторону, и когда дядя Мейсон и дядя Лейк присоединяются к нам, мне становится совсем трудно сдерживать слезы. Острый взгляд Мейсона скользит по моему лицу, и он произносит с такой уверенностью, что я чувствую это каждой клеткой тела:

— Ты чертовски ослепительна. Никакие шрамы никогда этого не изменят.

Я качаю головой, и тогда дядя Мейсон спрашивает:

— Разве шрам на моей руке делает меня каким-то другим человеком?

— Ты мужчина, дядя Мейс. Он придает тебе мужественности.

— Через четыре недели ты будешь как новенькая, — добавляет дядя Лейк.

Я знаю это. Но мне не становится легче.

— В чем на самом деле проблема? — спрашивает дядя Лейк. Он всегда был чертовски проницательным, прямо как Джейс.

Као.

Учитывая деловые связи между нашими семьями, я не хочу говорить ничего, что может вызвать трения. Вместо правды я отвечаю:

— Я знаю, что через месяц все будет по-другому. Просто сейчас мне очень тяжело.

Дядя и папа обнимают меня, а затем Лейк говорит:

— Пойдемте, я принес еду.

Его слова заставляют меня слабо улыбнуться, и я следую за ними в дом.

Я возобновила свои визиты к дедушке. Сидя на диване рядом с ним, я жду, когда он включит фильм. С тех пор как мне исполнилось тринадцать, просмотр классики стал нашей традицией — пока дедушка играет в шахматы с Джейсом. С Карлой он обсуждает книги, а с Форестом играет в гольф.

Когда дедушка вместо фильма заходит в YouTube, я хмурюсь.

— Потерпи, девочка моя. Я не часто пользуюсь YouTube, — объясняет он. — А... вот оно.

Он включает видео реконструктивной операции доктора Менара. Мои глаза прикованы к экрану: доктор объясняет, как восстанавливал лицо женщине, пострадавшей от домашнего насилия. Кадры «до» и «после» лишают меня дара речи.

Когда видео заканчивается, дедушка говорит:

— Я хотел, чтобы ты увидела, насколько хорош твой врач. Чтобы ты не переживала из-за предстоящей операции.

После разговоров с семьей и этого видео я действительно начинаю верить, что доктор Менар мне поможет.

— Я знаю, что он лучший, — соглашаюсь я. — Но я боюсь возвращаться в академию. Мне придется ходить на занятия три недели до операции.

Густые брови дедушки гневно сдвигаются.

— Ты моя внучка. Если кто-то посмеет тебя обидеть, я его уничтожу.

Его яростная защита согревает мне сердце, но тревога не уходит.

— Скажи мне, о чем ты на самом деле беспокоишься, — настаивает он.

Понимая, что он не отступит, я тяжело вздыхаю.

— О Као.

Лицо дедушки становится грозовым.

— Я боюсь его реакции. Ноа присылает мне новости о его зрении, и сегодня утром он сказал, что Као уже видит детали, лица, одежду. Моя тревога растет с каждым днем приближения каникул к концу. Я не хочу возвращаться. Хотела бы я спрятаться дома до самой операции, но пропустить целый месяц учебы нельзя. Я не хочу, чтобы Као видел шрамы. Я умру, если он почувствует ко мне отвращение.

— Ты в отношениях с Као? — спрашивает дедушка.

Я качаю головой.

— Мы были близки до аварии. У нас было первое свидание, когда это случилось.

— А после? Как он вел себя после аварии?

— Он сказал, что хочет быть просто друзьями. — Я судорожно вдыхаю. — Узнав, что я пострадала, он отдалился.

Дедушка кивает, уголки его рта опускаются.

— Все просто, — ворчит он. — Мальчишка тебя не достоин.

Я убираю прядь волос за левое ухо.

— Но я люблю его.

— И все же, — дедушка сжимает мою руку, — те, кто осуждают — не важны, а те, кто важен — не осудят.

Легко сказать.

— Ты прав. — Я заставляю себя улыбнуться и встаю за чашками. — Сделаю нам еще кофе, пока ты выбираешь фильм.

Я стараюсь не бежать на кухню. Дедушка прав, но я не могу перестать бояться. Я не вынесу во второй раз, если Као отвернется от меня из-за этих шрамов. Я и так держусь из последних сил, кажется, дунь на меня — и я упаду.

Боже, как мне через это пройти? Возвращаться уже через два дня.