Чтение онлайн

Выводы: обозначения языка в Ветхом завете образуют в языке текстов некое неординарное двухцентричное поле, в которых находятся практически синонимичные термины – лизун и запах (дыхание). И на перефирии ещё несколько тоже вполне соответствующих друг другу выражений. И это вполне соответствует общей дискурсивной стратегии Ветхого завета: основной способ осмысления мира – объяснение подобного подобному, то есть уподобление одного явления другому. Заметим также: практичеки у всех народов обозначание языка в смыле речи – это обозначение органов речи. Это легко проверит каждый, кому это интересно – полчаса поработав со словарями. Всё сходится, и мы доказали, ято такое важное слово как ЯЗЫК (Я – зык(аю)) – это вполне русское, благополучно переселившееся в другие языки, слово. Ну а Ветхий завет был изначально написан на руском языке. А когда этот текст многократно перевели туда-сюда, а с исторической карты Древняя Русь (государство ЛАД) исчезла напрочь (оставив удивительной формы белое пятно – посмотрите, забавно, правда, это выглядит), то слова исказились настолько, что их первичный смысл уже, как в испорченном телефоне, трудно было сразу распознать. Но мы это сделали. Теперь нам осталось лишь объяснить само слово – «иудей». Это – «един», объединитель, (д = т) – (ата-ай), так сказать, то есть атаман-хозяин, основным родом деятельности которого и была работа по объединению Вселенной в Соборию. А где располагался курень этого атамана, мы уже выяснили в предыдущих главах. В рамках этого допщения станет понятной ещё одна «странность» Ветхого завета: поразительное равнодушие к языкам разных народов. Кроме истории о Вавилонской башне, и ещё нескольких обозначений разных языков, ничего больше и нет. А ведь сами тексты (повествования в них) явно пердполагают ситуацию двуязычия и многоязычия (обретение земли обетованой, египетское пленение вавилонское пленение, завоевательные походы, коих было немало в Палестине) никак не разъясняют эту весьма странную ситуацию. Никакого египетского языка и никакого двуязычия – все говорят сугубо на одном, понятном для всех языке. Ещё одна важная деталь: Ветхий завет никак не характеризует родной язык иудеев. И совершенно неясно, каким образом обозначали иудеи (их уже называют «евреи» I тыс. до н. э. свой родной язык. Есть такое название – «хананейский» – но это ареальная характеристика (то есть по месту географической и административной привязки. (Так в древности, скзано там, называлась Палестина – ханская земля), и отнести его можно к языку местоного населения. И что за язык – иудейский? По смыслу – это говор (ну а в рамках нашей гипотезы – эсперанто). Кстати, и этническая принадлежность иудеев не была общей для всех – они определяют себя каждый по своему племени. Налицо слабость характеристи «своего языка» – а ведь для традиционных культур свойствнно петь оды своим великим и могучим языкам! Однако всё же проступает отрицательная характеристика (через отсутствие положительных характеристик) чужого языка (прямо как в этой нашей работе), что характерно для традиционных культур вообще. Мир Ветхого завета точно также строго разграничен на «своих» и «чужих», как это и есть в любой традиционной культуре. Таким образом, единоговорящий и обжитой мир Ветхого Завета предполавгает всё-таки где-то ещё и наличие иных, враждебных племен (языков). Ну и арамейский язык – международный язык того времени – что это? Предположим, что это просто «армейский язык» – то есть «эсперанто эсперанто», на котором свободно общались «миссионеры-крестоносцы» во всех концах земли, несмотря на принадлежность к самым разным племенам. Такой вот миссонерский интернациональный корпус. Языковая история современного еврейского языка содержит большой послужной список так называемых различных «еврейских» языков-диалектов, возникших на основе различных языковых систем – от персидского до немецкого (мы это называем армейское эсперанто). Само же слово «еврей» мы можем, в рамках реликтовых кодов языка, записать так: «ава-арий», то есть святой ариец. Арий = аратай – это та группа знакомых уже нам миссионеров, которые как раз и занимались орошением засушливых земель, то есть внедряли повсеместно культуру ора – или творческого земледелия (орало – плуг). Так и где же всё-таки была Иудея? (Атия = Аттика – земля атаманская? Разумно предположить – располагалась она по периметру метрополии. То есть это известная нам Степь.

Ветхий Завет не содержит практически никаких указаний на то, что древние люди говорят по-разному, то есть на фонетические различия речи людей. Есть только один случай, когда в библейских текстах появляется эпизод с произношением слова «шиббалет» (Книга Судей (12,6). На нём, этом слове проверяли на чистоту произношения представителей дерущихся племен – ефрем и галаад: одни говорили «шиббалет», а другие «сиббалет». (Тут мы можем вспомнить наш эпизод с «мышиным жеребчиком»: одни говорили «мужчина», другие «муссина», так как шипящие просто не могли произносить.) А вот имя как элемент языка занимает абсолютно особое положение в Ветхом Завете. Исключительное место среди имен занимают имена сакральные и те, которые содержат теофорные (относящиеся к Богу) элементы – (эль, ага).

Вспомним также, что одним из шагов в процессе сотворения мира является именование живых существ конкретно Адамом. Имя становилось частью сущности именуемого, между именем и его носителем есть прочная и осмысленная связь. Имя также и выражение репутации человека. Люди без имени – отребье земли (Иов 30.8) Для сознания авторов Ветхого Завета имя естественно воспринималось говорящим: оно что-то конкретно сообщало о человеке. Это односложные имена – Девора (пчела), Самсон (солнышко) и составные (синтагмы) – Вениамин (сын правой руки), Авесалом (отец мира). Авесалом = аве-салом (наоборот: молас = молох = молога). Почему наоборот? Потому что ремесленники и другие, на местах, не знавшие, к примеру грамоту, перерисовывали изречения, отражая их зеркалом. Посмотрите на любой текст, написанный кириллицей напровсет, с тыльной стороны листа, если это калька (пергамент) – вы увидите точно арабскую вязь. Так вот, Молога и по сей день жива (и я на ней жила в детстве у своей бабушки Татьяны, но сейчас большая часть её поймы затоплена Рыбинским водохранилищем. А это древнейшие исконно русские земли. Стиоят древниме города и храмы под водой, не шелохнутся. Съездите, посмртрите, это недалеко от Москвы. Но Молога – это и просто река с питьевой водой, и город, который стоит на этой реке. То есть – также и Москва. Молох-Москва = святой отец (для нас привычнее – мать городов). И вот что важно: поскольку имя отражало в обязательном порядке статус человека, то и изменение статуса тут же вело к переименованию человека (как у царей при вступлении в должность: Влади-мир, Свято-слав, Мсти-слав – это как раз и есть говорящие имена, долженствования). Особым статусом обладало имя Бога, знание и называение которого было связано со сверхъестественной силой. Без знания имени Бога вера в него была невозможна. Имя Бога – это его субститут (носитель основных свойств): «Боже, именем твоим спаси меня!» Не случайно на произнесение имени Божия существует строгий запрет – его можно упоминать только при наличии достаточных оснований. Имя Бога и в дальнейшем много раз табуировалось. Добраться до первоначала по этой причине не так-то просто. Имя – двойник человека. Называние по имени – реальное вызывание этого двойника. И всегда неплохо видно, как та или иная трактовка имени Бога вплетается в прагматику контекста Ветхого Завета. А теперь попытаемся дать характеристику речи в текстах Ветхого Завета. Как обозначается высказывание в них? Существительное «дабар») (дбр – писали тогда без гласных)) – это и есть предмет разговора, или – слово. Вспомним теперь наше – «тары-бары-растабары», вот это и есть оно самое – Базар = табор = дабар (т = д = з) – как место, где много и шумно говорят. А слово «добро», «добре», которое часто употребляют в смысле «договорились», «условились» – это тоже самое слово «дбр». Второе по распространенности слово в Ветхом Завете – существительное – «гол», что означает, конечно, «голос», «подать голос», «высказаться». (Это, кстати, тот же коллективный крик, который сопровождает забивание мяча в футболе – «гол!».) Ну и «ГЛАсная» также – звук буквально, «произносимый голосом», согласные ведь произносятся с помощью зубов, губ, языка… А ещё «глагол», «глаголить» – в смысле «слово», «говорить». Кстати, и «хула» – это тот же корень, что и в слове «голос», но уже в смысле «ругань». А вот как в Ветхом Завете говорит Бог, как Он общается? Увы, мы видим: Ветхий Завет не знает языка Бога, отличного от языка людей. (В отличие от индоеврпейской хотя бы традиции, где есть двойное поименование лиц и предметов – на языке Бога и человека.) И всё же Ветхий Завет определенно говорит, что речь Бога и речь обычного человека сущностно различны. Об этом хорошо рассказывает Псалтирь – давая концентрированную картину божественного мира. Глас божий – сильный, чудодейственный, высекает пламень, и раговаривать в Богом надо, конечно же, постоянно вознося ему хвалу. Псалмы и дают образцы такого речевого поведения человека перед лицом Бога. Это – правдивость слов и их мудрость. Так говорят праведники. А те, кто им противостоит, говорят по-другому: их богомерзкие уста полны проклятий, коварства и лжи. Ну а книга Притчей – это уже собрание сугубо житейских мудростей. Есть в ней и житейские правила речи. И здесь уже главным достоинством речи является её сдержанность: кто хранит уста свои, тот бережет душу. Лишь скудоумный высказывает презрение к ближнему своему. Разглашающий клевету – глуп. Отойди от глупого (от неразумных уст.) Вот что советует нам на этот случай Ветхий Завет. Из всего вышесказанного мы легко выводим этику древних людей, о которых повествует Ветхий Завет: красноречие обыного человека не возвышало, ему должно быть скромным, ведь молчание – золото. Велеречивые же вызывали подозрение. И только лишь в одной ситуации снимался этот запрет – в разговоре с Богом. Таким образом, древним людям Ветхого Завета предписывалось быть весьма толерантными. А это правило актуально как раз тогда, когда мегаобщество многоплеменное, разношерстное и потенциально конфликтоное. А иуди = атаманы (те, что из Аттии = Собории) должны эти конфликты гасить, по возможности, мирным путем. Теперь, получив некоторое представление о том, как говорят Бог и люди в Библии, обратимся к русской народной речи.

«Наивный» здесь означает донаучный, непосредственный. Так вот, основные термины народной лингвистики, характеризующие язык – слово, речь, говорить и др., ОБЩИ для всех носителей языка. Однако в разных культурных мирах они, конечно, все же разные. Народная культура в языковом проявлении в стихии русского языка удивительно многослойна и многолика. Вариантность самая разнообразная – берущая начало как в территориальном разнообразии, так и в конфессиональных различиях. И в каждом таком варианте СЛОВО, РЕЧЬ, ГОЛОС, ГОВОРИТЬ имеют свои собственные «голоса», свою специфическую оранжировку. (Даже у русских протестантов, духоборов и молокан, имеются свои, отдельные языковые картины мира.) Всё это надо понимать, когда имеешь дело со словами-концептами. Ну а что же происходит в мире фольклора в этом плане? Первое, что мы заметим, это опредмечивание абстракции, наделение душой заведомо неживого, но не поэтическими приемами, как в поэзии и прозе, к примеру, а как естественно и единственно видимое. В сказках предметы, животный и растительный мир разговаривают, а люди их язык хорошо понимают. Персонами выступают: мать-сыра земля, синь-река, море-океян, ковыль-трава, а также судьба, доля-воля, жизнь и смерть и др. Все они человеко-говорящие, не говоря уже о том, что разговаривают и все без исключения животные. Поразительно гармонично существует в этим смысле фольклорный мир – мир, некогда бывший! В православных религиозных текстах духобороцев и молокан есть свои языковые особенности – все они, в отличие от фольклора, разностильны и относятся явно к различным эпохам. Духоборцы, в отличие от молокан, вообще не признавали Библию как священную книгу, однако часто ею пользовались для создания своих песен, включая целые цитаты. Но у всех тех, кого можно отнести к традиционной культуре, отошение к называнию, к имени вообще совершенно отличное, чем у современного человека. Имя дается не просто так – это существенный признак, а слово магично уже по праву своей природы. И ещё: большинство главных слов фольклорной лингвистики принадлежит миру сакрального, в котором действуют силы божественные или демоничекие, святые и стихии… Способность говорить – оценивается как дар божий, а слово – как творящее начало. Начнём наше исследование со слова «язык», имеющего два известных нам значения. Язык существенно материален, в отличие от слова, применяемого так и сяк, но, самого по себе, неслышимого и невидимого), и голоса, слышимого, хотя и невидимого. Но вот интересно: в овеществленном мире фольклора слова «язык» как раз и нет. И лишь в смысле «язык во рту» оно присутствует достаточно часто. Да, и ещё в архаичном смысле – народ, земля с одноплеменным населением, с одинаковой речью (как у Пушкина «…и назовет меня всяк сущий в ней язык… тунгус, и финн, и ныне дикий сын степей калмык»). Причем фольклорный «язык» – это чужой народ, часто враждебный (эта характеристика сохранялась и до современной эпохи: «взять языка» (представителя вражеской армии, пленника – «Я – ЗэК», отсюда, возможно, «заключенный», а не от слова «ключ», «держать под ключом») – во время второй мировой войны). Эта этимология приоткрывает перед нами тайну репрессий 30-х годов – репрессированные воспринимались как чужие:

то есть те, кто инициировал репрессии, смотрели на подавляемый народ, как на представителей чужого, враждебного племени, аборигенов, которых надо безжалостно истреблять. Дальнейший ход мысли понятен? В фольклоре себя самого народ-носитель языка, в своем творчестве «языком», конечно, не называл. А вот у духоборов всё как раз наоборот: в большом числе песен именно «язык» в смысле «народ, племя» употребляется доволько часто. «Язык» чаще всего является адресатом или объектом интереса и творчества самого Бога: Он дает им Новый завет, Его слово приходит к языкам, он их собирает, учит, судит. Он грозит «поганым языкам», не знающим Бога… И ещё предрекает: «Соберутся все языки во единую землю, взыщут царя белого».

Выводы: «языки» – это, похоже, население колоний, которое надлежит обратить в истинную веру и посадить над ними «белого царя».. Кстати, звери и птицы также внародном творчестве «звучащие» – это в фольклоре также «язык». А теперь обсудим «уста» сахарные: ритуальное место поцелуев, в комплексе с «белыми руками». (Обратите внимание на цвет рук – они белые.)

Целуют же «уста сахарные» – отсюда и сладкий поцелуй, но это, вероятно, всё-таки позднейшая асссоциация. А что же такое могло быть изначально – «уста сахарные»? Возможно, «сахар» этот всего лишь – ага-ар(ий), то есть поименование. Долженствование «старший арий»., старейшина. (Кстати, заметим: агар-агар это водоросль, которую использовали в производстве зефира и пастилы.) То есть речь здесь идёт, вполне возможно, о должностном поцелуе (вспомните хотя бы, видели, конечно, в советской кинохронике партийные поцелуи взасос – с представителями дружественных компартий. Давняя это традиция, весьма давняя.) Ну и прилагающиеся в комплекте к «сахарным устам» «белые руки» – это, конечно, руки «белого царя», и его высших чиновников, а «рука», как мы уже поясняли – это власть (Юрий ДолгоРУКИЙ, у него РУКА в Москве, РУКА Кремля). Теперь вы понимаете, что управленцы из архаичной партийно-жреческой элиты целовали вовсе не сахар или не всегда то, что целовали, было сущий сахар. Вот о чем, вполне вероятно, речь идет в Библии. Ещё одно интересное слово в том же контексте (духовный стих): «Язык замолчал» и «Все УДЫ онемели и весь недвижим стал». Если считать, что речь идёт о покойнике, то «уды» – члены (руки-ноги), а «язык» – это во рту. Но если считать, что речь идет о некоем покоренном народе – «языке», то «уды» – члены управляющие касты, то есть «аты», атаманы. Они же – «иудеи», в другом произношении. Хозяин «устам» – сам Бог. «Уста» хулителям (бранятся «по матери», то есть на Богородицу) он наполняет кровью (отсюда и «кровопийцы» – о дурных, злоязыких людях-паразитах). «Уста» же тех, кто вступается за «нищую братию убогую», становятся золотыми (Иоан Златоуст). Давайте разберемся с этми устами – которые Бог (по делам нашим) наполняет ко кровью, то золотом. Легко предположить, что в первом случае речь идёт о ситуации, когда бранящийся человек просто становится косноязычным – «уста коровьи»), то есть не говорит, а мычит (и мы так тоже часто выражаемся, когда надоест слушать неразборчивую речь: «Хватит уже мычать. Давай говори по-человечески, членораздельно!» Ну а «золотые уста» – у Златоуста, то есть вельми красноречивого человека, который, заметим, вступается всё же за «нашу братию божью», возможно, за гонимых хулителями-аборигенами миссионеров-крестителей. Именно это, предположим, обещает Христос Иоану Предтече за его мудрые советы в защиту соратников Христа, а не просто нищих. Ведь Иисус занимался на земле не только благотворительностью, а всецело активным творением ДОБРА, и для этих целей с ним шли ученики, его соратники «Умел ты словечко замолвить. За нищую братию убогую, вот тебе уста золотые». В русских духоборских псалмах слово «уста» – одно из самых частотных. Чаще всего упоминаются уста Бога или святых – вышние, праведные, пречистые. В устах господних, кроме слова и глагола – глас трубы, оружие огненное, меч обоюдострый, гром и молния, а также благодать. Вот это уста! Но всё встанет на свои места, если мы прочтем: «уста» = «аз-ата», где «ата» = атаман (и весьма вооруженный), а «аз» = азиатский, то есть из колониальной Азеи, колонии – поскольку колонизаторы в этих землях, в первую очередь, начинали что делать? Верно, насаждать… орошаемое земледелие. А-зия – орошаемая земля. Зея – земля, «а» – во многих языках имеет смысл отрицания, то есть земля засушливая, неплодородная, подлежащая орошению. Такова может быть вполне понятная этимология слова «орошение», от «роса» = «раса». Ясно теперь, кто такие «расисты»? Это уже много позже этому слову был придан негативный смысл – когда колонизовали и захватвали другие земли не для того, чтобы принести туда культуру, а чтобы присвоить чужие ресурсы. Ведь само слово «колония» означает «клон», то есть создание себе подобного, вон когда клонирование знали, оказывается!

Слово «слово» нельзя увидеть, потому что оно было изначально: в начале было Слово, всё им сотворено – так рассуждают молокане в жуховных песнях. Слово – демиург, слово – бесценная сакральная ценность в фольклорной культуре. Но оно уже видимо, кокретно. Заговоры – это тоже «слово». Знахарь «слово знает». Это слово запирает на замок то, что заговаривается, и ничто уже – никакая сталь булатная, это замок не порушит. Слова заговора всегда исполняются. Заканчивались заговоры так: «будьте ммои слова крепки и лепки». Словом Господь небеса утвердил. Слово обладает всеми присущими человеку свойствами. Слово обладает физическими характеристиками: может быть крепким и тяжелым (лежит на дне омута), липким (пристанет, не отмоешься), оно всепроникающе как рентген (сквозь 70 костей пройдет), острым (как бритва), огнестрельным, убийственным (страшнее пистолета), оно упирается, не дается, если этого не хочет (его клещами не вытащишь) и т. д. Слова подвижны: их пускают по ветру, и они улетают, но они не имеют формы – им нет ни конца ни края, безудержная речь… Слова имеют телесный источник: место рождения слова – рот, уста ну и ещё губы, язык, зубы. Есть два важных сакральных слова в духовной литературе: Христос как «превечное Слово» или «Божье Слово» и Слово – Писание, или Евангелие. А ещё есть Слово молитвы, духовного стаха – в нём Слово Христово. Именно его советует Иоанн Богослов оставить Иисусу оставить на земле нищим (нашим), с которым они будут ходить по свету. Конечно, разумнее предположить, что Слово Христово всё-таки рекомендуют отставить не столько нищим, сколько нашим (единомышленникам Христа). Духоборцы, как и молокане, отвергают все обряды и визуальные атрибуты православия, в том числе иконы, считая единственно Слово, спетое и сказанное, считая его единственным средством, соединяющим человека и Бога.

Протестанты Словом называют Библию, а не Евангелие. Псалмы духоборцев собраны в «Животную книгу», которая долго хранилась изустно. Теперь уже Слово в псалмах означает почти всё мыслимое: Слово – это Бог: «Бог есть Дух, Бог есть слово, Бог есть человек». Одновременно слово воспринимается как инстрмент познания и видения Бога: «Бог есть Слово, Словом Бога вижу». Синонимом Слова в сакральном значении является «глагол» (это как бы посторение двух «гла» или «гол». В древнерусском языке было слово для обозначения непонятной речи: «гыргытать» (р = л). То есть «глагол» воспринимался, как не своё «слово», но его синоним., то есть это обозначение слова в другом языке. Как утверждают духоборы, Бог творил вселенную глаголом и пением. Духоборцы строят свою картину мира, опираясь на Слово. СловО поСЛанО, то Глагол есть ГЛАва и уГОЛь. (всему голова и жжёт сердца). Глагол – трубный глас, божественнеая речь, всегда нуждается в адресате. Слово же – учение Христа, оно эзотерично и самодостаточно. Слово изречено, а глаголом его разносят во все концы вселенной. Глагол – способ доставки Слова. И верно: глагол – это часть речи, которая выражает действие. А Слово – существует независимо от наличия средств доставки, потому что оно существительное. Словом также обозначают и некий законченный текст. Докладчику дают слово, выступающему на собрании. Это так называемое слово профанное. Слово есть и в значении целого жанра: Гнилослово – хвастовство. Напрасное слово – клевета. Слово суетное = гортань наша зависная – зависть. А вот есть ли в народной речи слово в значении просто отдельного слова? Как-будто да, потому что при нём стоят числительные – одно слово, пару слов, много слов = слова неукладные. Слова говорят, а речи – слушают. Слово несёт информацию, а речь – акт общения, вызывающий реакцию. Слово «слово» отвечает на вопрос «что/о чем». А слово «речь» – на вопрос «как». Семантика Слова связана со знанием, речь – со звуком. Слово характеризует ментальные признаки (слова глупые, жестокие, праздные). Речь же – голосовые данные (речь несет, течет, журчит, гремит, шелестит…).

Слово может быть отчуждено от говорящего, изрекшего его. Речь же – всегда его неотъемлемая характеристика. Слово имеет множество реализаций. Речь реализуется только в звуке, голосе.

Концепт «голос» имеет две формы – голос и глас. В народном ритуале функции голоса имеют мифологический смысл. Это, в первую очередь, оберег (в обрядах). В речи певца голос имеет три значения:

1. звуковой атрибут человека: громкий или тихий, тонкий или толстый, грубый окатный или шершавый.

2. напев (легкий или тяжелый, местный или духовный, свадебный голос или похоронный, бывалошный или нонешний…).

3. партия в многоголосии (бас, подводка…) В народных текстах его почти нет.

В светских текстах голос принадлежит человеку, а в былинах, кроме ЦЕЛОВЕЦЬЕГО (ц = ч), он может быть чьим угодно (звериным голосов растений и деревьев, камня, любого предмета – весь мир наделен способностью говорить). Заметим кстати одну важную для на смысловую особенность замены звука «Ц» в новом произношении на «Ч»: «цело-век» = «чело-век», то есть «целый век» (какое необъятное смысловое поле!) стал просто «чело-веком», то есть «лбом навек», к примеру. Очевидно невероятное сужение смыслового поля значений. Для голоса 1 типичный эпитет «зычный» – зыкающий, то есть говорящий – но с кем зыкают? С неприятелем чаще всего: «язык» – в смысле «враг». Невеста ещё в свадебных причитаниях Севера тоже плачет «зыщно». Но он может быть и жалким, тухлым (в похоронных причитаниях), вообще совершая целое «хождение» по земле. Слово «глас» имеет, кроме 1 и 2, ещё и дополнительный оттенок – сакральный. И тогда он сочетается с глаголом «возопиял» или «кричал». Гласами обладают прежде всего высшие силы – Христос, Богородица, ангелы, святые… А также чистая «прекрасная мати пустыня» – противостоящая грешному суетному и прелестному (от «прельщать») миру. Но здесь мы должны наконец определиться, о какой ПУСТЫНЕ, да ещё отвечающей голосом архангела или же самой Богородицы тдёт речь. Очевидно, не о Сахаре. Это и вовсе не пустЫня, а пУстынь. (Оптина пустынь, к примеру, то есть место уединения, монастырь. В греческом «монастырь» = «мона-стераки» (одинокие старики), такой обычай был в древности – собирать стариков в специальное место, где они мирно доживали свои дни, и куда, кстати, родители приводили детей на обучение. Глас, также, как и голос может быть персонифицирован, то есть отделен от физического или символического носителя. Это не образ, а именно звуащая речь невидимого существа. Иногда говорит икона. У голоса, как и у гласа есть предназначение: они даны для того, чтобы: 1. возвестить грехи человеческие, 2. оповестить о спасении. Глас тесно связан с трубой, и в этом его главное отличие от Слова. Однако источник глава – уста Божьи. Но глас может и принадлежать человеку – молящемуся ко Господу. Но если глас Божий спускается сверху, с небес, и обращен к избранным, то глас молящегося поднимется от земли к небесам. «Голос Господний речет: горе жестоким». У молокан в песнях эсхатология светлая – вслед за концом света и страшным судом наступит тысячелетие Царства Божия.

Речь же всецело в распоряжении человека, к высоким сферам духовного она не допущена: Бог и другие высшие силы речей не говорят.

Молчаливый всегда красивее говорящего, сказал Достоевский. Нас в этой главе будут интересовать «слова молчания». Молчание человека – это штиль в природе. Этимология слова такова: растапливаться, слабеть, размельчатся, мельчать, дело идет явно к умиранию. Звук выносит чувство наружу, рождая речь. Запертый молчанием звук приводит к нагнетанию чувства. Вот почему творческому человеку не рекомендуется многоглаголиво рассказывать о своих планах. Как это делал Маяковский – он мало говорил, почти не говорил. Он, как правило, – читал стихи или шутил. Но где, строго говоря, начинается молчание литератора? Однако в общении молчание всё же – разговор, хотя бы мимикой, жестом. Смысл говорящему молчанию придает также контекст, ситуация, ритуал. «Молчать», однако – это не значит «не говорить». Пьяный мычит, издает разные звуки, короче, не говорит, но он и не молчит, конечно же. А когда мы спрашиваем: «Откуда тебе это известно? Это тебе говорил кто, Пушкин, что ли?», нам отвечают примерно так: «Нет, Пушкин точно не говорил», а не так: «Нет, Пушкин молчал». Итак, мы без особого труда обнаружили специфику внутреннего и внешнего молчания. Молчание может быть угрожающим, то есть очень говорящим. Только конец жизни может дать возможность обявить не говорение синонимом молчания. Навеки умолкший… Однако… Молчат гробницы, мумии, кости, но это не значит, что они не говорят. В религозном понимании молчание – это общение с Богом. Молчание монаха – это внутренняя молитва. Жизнь в единении с Богом порождает феномем исихазма – отрешения от мирской суеты и суесловия. В пустынь уходят не за молчанием, а за тишиной. В славянской традиции молчание играет роль оберега. Но, с другой стороны, молчание другого настораживало – молчащий = немец, мог быть носителем сврхестественной силы. Потому молчунов и боялись.