Чтение онлайн

— Она должна перед смертью знать все, — обреченно подумала я, отчаянно сжимая виски, которые давно и усердно долбили неугомонные дятлы.

— Не стоит, остановись, Алиса, бедняжке и так тяжело. Она узнает об этом ТАМ, — шепнул мне на ухо домовой. — Лучше выслушай внимательно то, что скажет тебе напоследок любимая сестра.

— Я всю жизнь завидовала тебе, — прошелестела смертница, еле двигая синими, запекшимися губами, — радовалась твоим болезням и неудачам. А особенно ценным подарком для меня стала измена Сергея. Это я обеспечила ему развод, заплатив нехилую сумму знакомой служащей ЗАГСа. Это ко мне приезжала Ниночка, чтобы весело посмеяться над великолепным Смирновым. Это я придумала розыгрыш с «мерсом», чтобы довести твоего благоверного до инфаркта. Тогда мы взяли с собой Максима, и он великолепно сыграл роль любовника молодой жены старого козла.

— Почему ты так ненавидишь меня? — вздрагивая от ее диких слов, прошептала я.

— Ты красива, а я нет. Ты удачлива, что нельзя сказать обо мне. Думаешь, легко было смотреть, как тебе пылко объясняются в любви многочисленные поклонники, совершенно игнорируя меня, как приглашают в кино, дерутся за один только твой благосклонный взгляд? Я всю жизнь ждала, что ты умрешь, чтобы наконец-то почувствовать себя свободной, но не дождалась, — Жанна перевела дух, — я скрывала зависть и ненависть все свое пребывание на земле, теперь моя зависть уйдет со мной в могилу.

— Опомнись, ты бредишь, — я положила руку на ее безумную голову.

— О нет, несчастная грешница говорит правду, — обнажила зубы в страшном оскале бедняжка. — Я специально не приехала ухаживать за подыхающей теткой, чтобы сие удовольствие досталось тебе. Я и сейчас получаю невыразимое наслаждение, когда вижу, что ты страдаешь.

— Я прощаю тебя, сестра, — голос мой задрожал и сорвался на хрип, — я все прощаю тебе.

— А я — нет! — выкрикнула она тонко и как-то особенно озлобленно. — Я умираю, а ты, ты будешь жить! Это, это несправедливо!

Вздрогнув, иссохшее тело страдалицы вытянулось, будто захотело стать выше и стройнее, огненная голова запрокинулась в страшном гневе, и, наконец, ужас отразился в ее безумных очах. Дернувшись несколько раз, Жанна вздохнула. В последний раз.

Похороны прошли спокойно. Если не считать Аллочки, никто не плакал. Старшие дочки Жанны угрюмо молчали и тупо смотрели на гроб. На поминках произнесли несколько напыщенных речей, поели, немного выпили, поговорили «за жизнь», да разошлись. Сергею о смерти сестры я сообщать не стала: Жанну теперь не вернуть, а ему стрессы противопоказаны. Ксюша переехала в новую двухкомнатную квартиру, подаренную «дядей Максимом», а Лена осталась в старой, четырехкомнатной, разделив ее с младшей сестренкой.

Предсмертный крик Жанны постоянно стоял у меня в ушах; я мучилась от сознания, что, не зная и не желая этого, испортила жизнь единственной любимой сестричке.

— Почему все живут для себя, а ты для всех? — не раз удивлялась рассудительная Алиночка, наблюдая за моими, не поддающимися никакой логике, поступками. — Так надолго тебя не хватит, мама. Ты просто обязана взяться за свое здоровье, поехать на курорт, накупить кучу крутых платьев. Погляди-ка, вон и папа польстился на другую. Несмотря на красоту, ты постоянно выглядишь замотанной. Хотя бы ради меня, пожалуйста, измени свое отношение к жизни.

— Ладно, ладно, — согласно кивала я, тотчас забывая об обещаниях, данных дочери.

Вычитав в медицинских изданиях, что у обожаемой «квартирантки» имеется синдром хронической усталости, домовой самоотверженно бросился помогать мне по хозяйству: смешно раздувая пухлые щеки, пылесосил ковры, налаживал бытовые приборы, мыл полы, забавно орудуя металлической шваброй. По вечерам Марго запрыгивала мне на колени, Карлос клал голову на надежное женское плечо, и мы с удовольствием пронизывали взглядами незаменимый цветной ящик. Особенно любил Жемчужный спортивные передачи и вездесущую рекламу. А когда по телевизору торжественно звучало: «Немиров! С Новым годом!», элементал завистливо вздыхал:

— Кто такой этот счастливчик Немиров, что его на всю Россию поздравляют? Наверное, чрезвычайно уважаемый человек, который после кончины физического тела удостоится жизни в Раю!

Сегодня шел поединок по боксу между русским и американским спортсменами. Юркий судья, похожий на Луи де Фюнеса своей неугомонностью и настырностью, грубо расталкивал противников в разные стороны, мешая им достойно подраться. Богатыри, как ни странно, не обращали на убеленного сединами забияку никакого внимания. Авторитарный старикан нахально лез между ними, размахивал короткими ручонками и что-то не по-нашему лопотал. Болельщики вопили от справедливого негодования, но из уважения к почтенному возрасту не осмеливались прогнать распоясавшегося старца. Материализовавшийся Карлос сидел рядом и нервно кусал ногти. Неожиданно он отчаянно взвизгнул, и на безразличном телеэкране наступила оглушающая тишина. Боксеры недоуменно завертели головами по сторонам, народ замер, намертво прилипнув к низеньким скамейкам — наглый коротышка исчез.

— Ура! — заорал Жемчужный. — Теперь-то этот кровопивец не будет мешать добрым молодцам! Пускай дерутся!

— Куда ты его дел, дорогой? — стараясь не задохнуться от смеха, спросила я.

— В соседний дом, к престарелой вдове Пелагее, — раздувая щеки, захихикал шутник.

— Зачем? — поразилась я.

— Будет ей новый муж, а уж она его правильно воспитает — отучит кулаками махать, — удовлетворенно потер ладошки элементал.

— Миленький, — хватаясь за живот, запричитала я, — отпусти ты его назад. Этот человек — судья, а он на соревнованиях просто-напросто необходим.

— Да? — удивился «миленький». — На самом деле?

В огромном зале царил хаос. Устав от вынужденного безделья, солидная часть болельщиков решила размяться. Они резво повыскакивали со своих мест и побежали трусцой, наслаждаясь веселыми криками размахивающих руками заинтригованных зрителей. Немногочисленная когорта неспортивных граждан восседала на жестких скамейках и странно улыбалась.

— Где судья? — внезапно раздались громкие вопли отдохнувших фанатов. — Судью на мыло!

Домовой радостно вздрогнул. И маленький, обалдевший от близкого общения с престарелой Пелагеей, седовласый старичок, испуганно хватаясь за огромный кусок пирога левой рукой и чайную чашку — правой, приземлился на середину игровой площадки прямо на разноцветные брикеты неизвестного происхождения.

Объявили технический перерыв, я выключила взбесившийся ящик.

— Хочу смотреть телик! — вдруг возмутился разъяренный фокусник.

— Обойдетесь, сударь, — проворчала я, — сначала прекратите безобразничать.

— Но я же вернул драчливого аксакала на место, — прогундосил удивленный моей велеречивостью дух. — Почему ты сердишься на лучшего друга, Алиса?

— И на какие кирпичи ты посадил бедолагу? — нахмурила брови я.

— На малыша, — икнул несостоявшийся циркач.

— На ребенка? — не поняла я.

— На восхитительное мыло, маленькое «Дуру», которое так здорово рекламирует в своей песне прелестная Глюкоза.

— Что? — ахнула я.

— Разве не слышала, — воодушевился моим изумлением домовой, — как она славно поет про него: ты прости меня, малыш, ду, ду, дуру!

А однажды я заболела, температура поднялась до тридцати восьми градусов, потому пришлось вызывать на дом терапевта. Тот тщательно прослушал внезапно свалившуюся на его худенькие плечики пациентку, сказал, что я подхватила вирусную инфекцию и велел сдать анализы после того, как жар спадет. Карлос самоотверженно ухаживал за больной, благо, что заразиться человеческими болячками он не мог. Уж поверьте: нет на свете лучше сиделок и нянек, чем домовые! Я быстро встала на ноги, а на следующее утро, поднявшись в полседьмого, побежала в поликлинику.