Чтение онлайн

"Движенье – цель!",

Что не пойму того я,

Что жирный класс

Пугается не воя,

А держит глаз

На нём, молчащем, зная,

Что прошибьёт

Его слеза больная –

И он… споёт:

"Послушай, мазефакер,

Язык твой лжив!

Как твой же член, обмяк он –

Ни мёртв, ни жив!

Всего дороже деньги

Тебе, твой жир!

А я точу на слэнге

Слова-ножи!

Хана тебе без рэпа!

И с ним хана!

Истина свирэпа!

Щупай – на!"

Пер. Нодар Джин

И потом Он узрел Марфу и Марию, оплакивавших брата своего, Лазаря.

(Из показаний апостола Марка)

Помилуйте! Но я совсем не Марфа!

Я не сестра ему. А от изгоя

не надо ждать ни мира, ни покоя

ни вашей обожравшейся стране,

ни Лазарю.

Жуликоватый Лазарь –

ему бы только по сусекам лазать,

подохнуть, обожравшись, а, воскреснув,

рыгнуть во след прокисшим облакам.

И он уже напрягся. Но Мария

и Марфа, как на реках Вавилонских,

завыли так, что чуть не уморили

животным криком самого Христа.

Завыли так безумно, дико, страстно,

как жалкие озлобленные птицы,

на клочья разодравшие пространство.

И Лазарь в этом крике утонул.

Откуда боль? – Засомневался Плотник

Сын плотника же и Святаго Духа. –

Откуда боль, когда мгновенной плоти

жить дважды в этом мире не дано?

Ведь боли не бывает без страданий,

без мукой перекошенного рта.

Отдай им дань. Без этой страшной дани

любая жизнь ничтожна и пуста.

Зато потом ты выйдешь из пещеры

святейшим из святых. И люди будут

ничтожные, но добрые как будто,

как стая птиц кружить над головой.

И будут петь осанну! А, напевшись,

тебе ножом пересчитают рёбра

однажды ночью или утром ранним.

Но этот нож тебя уже не ранит.

Что вечности отравленный металл?

Что вечности озлобленные лица?

А потому – покинь свою гробницу.

Вставай. Я вижу: ты уже восстал. –

Так говорил угрюмый Назорей.

Но резвый Лазарь обнаружил слёзы,

блестевшие, как росы на заре,

растрогав Человеческого Сына.

Но я не зарыдаю. Я – не Марфа.

Я в это не играю. Я – не вы.

Прости, Господь, но мир достоин мата,

как Лазарь твой, что на исходе марта

тобою воскрешён был для жратвы.

Пер. Ефим Бершин

Денису Новикову

Поэт на площади поэта –

Маяковского площадь это –

Сидит на площади поэта –

Ясно?

Поэт говорит, что несправедливо –

Устроена жизнь. Гнусно и криво –

Даже улыбка её тосклива –

Напрасна.

Поэт говорит о вещах несвоих –

О деньгах, бабах, предметах других –

Точит поэт о предметах чужих –

Лясы!

Поэт говорил и качался, как раби –

Как рассерженный Хаммураби –

За то, что сожгли закон Хаммураби, –

Дожил!

Поэт разговаривал – тонкий, как цапля, –

Как в шприце для героиновых каплей –

Игла, в венозный воткнутая кабель –

Заслужил!

Он говорил: Дайте что круто!

Дайте мне всё в эту минуту!

Дайте валюту!

Лучшие блюда!

Девок для блуда!

Лихие маршруты!

Дайте мне!

Дайте!

Дайте!

Поэт говорил, я сидела, молчала –

О, нет, мы не хлебом единым, не налом –

А страха живём единым началом –

Знайте!

Взгляд у тебя жестокий и близкий –

Чего в нём больше: «жестокий», «близкий»? –

Тебе, как и мне, не поклонятся низко! –

Живи ж без риска!

Поэты на площади были поэта –

Вдвоём – да на площади поэта –

Их повенчала кратко беседа –

Негласно.

Пусть любовь придёт на мгновение только –

Для мгновенного озарения только –

Мгновенного видения только –

Прекрасно!

Пришельца от любого завета –

Считайте братом, которого нету –

Когда он приходит на площадь поэта.

Я сделала это!

Пер. Нодар Джин

Алёше

Мой милый мальчик,

ты, как в люльке,

качаешься в холодной петле

меж небом и землей,

как в люке,

как в старой колыбельной песне,

где вестник голубиной почты –

с кольцом, как с перебитым нервом.

И цепь, что связывала с почвой,

сегодня связывает с небом.

И губ застывшая фиалка

перекусила жизни нить.

Никто не нанял катафалка,

чтобы с тобой похоронить

и боль от твоего ухода,

и безразличие людей.

На нас давно идёт охота,

как на осенних лебедей.

Без похоронного Шопена

ты с гибелью повенчан, без

ненужных слёз.

И только пена

сверкнула белизной небес

у самых губ.

И только мама,

на дальнем берегу бродя,

зашлась слезами, как туманом.

Смерть выпадает, словно манна,

для заблудившихся бродяг.

Но океан рассёк, как плетью,

два мира, как стальное жало.

И эта плеть, свернувшись в петлю,

увы, тебя не удержала

от пережитых многократно

печалей.

Мальчик мой, мужчина!

Не всё бессмысленно, что кратко.

Не всё, что кратко, – беспричинно.

Вы, люди! Вы – рабы рассудка,