Чтение онлайн

Тем не понять, кому – умирать.

Вот почему ты и жил безмолвно.

Дыша размеренно, неспеша.

Существуя предельно ровно.

Экономя действие, шаг.

Пытаясь целиком уместиться

в собственный мозг.

С остальным – проститься.

Безмолвие, Кафка, – твоё горючее.

Твой мир скорей абсурден, чем жесток.

Молчанье в спирте разведи покруче,

ступай туда, где врозь, попарно, в куче

дибуки, дьяволы галдят, канючат,

визжат и кувыркаются в падучей,

то прячутся, то сыпят на порог, –

ступай туда. Обитель эта –

твоя душа, жидовье гетто,

накладывающее вето

на всё, что тщится отдалиться.

И отделиться.

Двинуть.

Сгинуть.

Кружит, снижается зуёк,

сужается его орбита.

У точности один итог:

печаль убита и забыта.

А с нею – всё, что было важно.

Вот оттого тебе и страшно.

И оттого твои сомненья

касательно любой мишени,

которая – чем ближе к ней,

тем отдалённее она. Смешней.

Твоя душа была чиста, о, Кафка!

О, Вечный Жид! И та же ставка!

Не спится мне. Сон. По улицам Праги

плетёшься. Вслед (как в чуму вурдалаки) –

немощность твоего совершенства,

вечное, неизлечимое шествие.

Следом за ней – голубица. Ищет

пищу. Нет её. Невезенье.

Птица – как монашка, что рыщет

в поиске своего спасенья.

Нет его. Вместо – печёт ей спину

солнце, язычник неумолимый.

Кафка, всё, что вокруг и рядом,

послушай, не стоит пытливых взглядов

такого, как ты. Не стоит зрения

такого сквозного, что воображение

мешает, как крепким ногам – костыль.

Вместо – попробуем вместе – остынь

и рассмейся! Рассмейся горько,

как горек удел беременной тёлки.

Тебя не унять. Ты плетёшься дальше

мимо кофеен, – тусклой фальши

освещения в них, бесед

кратких ли, длящихся много лет,

утончённых ли, чаще нет,

без исключенья, однако, лишённых

состраданья, любви примет…

Слушаешь. Смотришь. Видишь на коже

даже царапинки у многоножек.

Всякую боль в нетвоей душе –

случилась она или нет уже –

кладёшь в твою. Кладёшь – тяжелеешь.

Всякую тварь, как себя, жалеешь:

в эту обращаешься, в ту.

Тошно в любой. Невмоготу

стало бродить. В неисходной муке

встал наконец и раскинул руки,

чтобы они, как бывает в сказке,

крыльями стали яркой окраски

и унесли далеко-далёко, –

где превратился бы клерк в пророка,

который не шепчет больше, не ропщет,

который всё громче стенает и громче

о порче вселенской

и прочей беде –

что алчность да кривда теперь везде;

стенает пророк, пока ему мочи

хватает, пока его дни и ночи

превращаются в очень синюю,

очень горизонтальную линию,

которая обретает цвет,

которого нет,

превращаясь в то,

что есть Одно Сплошное Ничто.

Пер. Нодар Джин

Вот ведьма, –

но в её плоти душа

красавицы теплилась Абишаг…

(Роберт Фрост)

Когда твой лоб, как шляпа фетровая,

готов сорваться и лететь по ветру,

утаивать устав твои запретные

мыслишки, – то забудь помимо прочего

того, кто виноват, что не помочь тебе.

И не горюй: печаль – из самых вещих,

не подлежащих увещанию вещей,

лежащих за чертой, в земле ничьей.

Когда знакомая земля среди ночей

и дней твоих мерилом постоянства

перестаёт служить тебе, пространством

становится пустым, в пределах коего

твоя судьба блуждает и не скована

твоей же волей,

и когда приходит ночь,

которая не в силах превозмочь

себя, – и в собственной же темени

ей не распутать мысли в темени

твоём, тебе осталось – вон и прочь!

Но прежде, чем бежать, окинь

себя прощальным взглядом. Сгинь

под ледяным – твоим же – взором.

Ты – туша тучная.

Некаркающий ворон,

что разленился и кричать, – к чему?!

Вокруг – пустырь, и никому

не слышно крика. Никого

ему не удивить. Его

удел – средь пустыря

валяться мёртвым камнем. Зря.

Земля лишилась контуров.

Пустынна.

Ни рубежей, ни горизонта.

Длинно

влачится как-то. За самой собой.

А ведьма, ты, – за нею вслед

бредёшь по ней

в бредовом сне.

И словно боров,

ты плетёшься на убой.

Туман полночный пред тобой

распух, как веки, – вразнобой

теперь в мозгу твоём пульсируют картины:

Пространство. Ведьма в нём. Забой. Скотина.

Да, полночь.

Ты бредёшь одна.

Себе ты до смерти скучна!

А впереди – очередной налёт из мозга.

Предательством уже не боль,

а соглашательство с собой,

рассудком собственным, считаешь. Вот и возглас

его ещё один: Не пить!

Коровой жирною не слыть,

которую не скроет и туман!

Ну что ж, ведь так оно и есть,

но вот ещё правдивей весть:

непьющая – ты тот же истукан!

Стареющею ведьмой я

кружусь в пространстве. Жизнь моя

ему подобна. Пусто в ней и жутко.

Но я теперь её лечу

тем, что бежать куда хочу

учусь, не руководствуясь рассудком.