Чтение онлайн

На рудниках снизилась добыча руды, начались стычки с охраной и, когда руководство шахты в качестве наказания снизило дневные рационы, каторжники подняли восстание. Они расклепали кирками свои цепи, забили камнями растерявшихся охранников и вырвались на поверхность, неся на руках мятежного поэта.

Свобода вскружила им голову: разграбив (убивая и насилуя) рудничный посёлок, толпа опьянённых безнаказанностью каторжан волной накатила на прибрежную рыбацкую деревушку, сея разорение и смерть.

Он пытался вразумить их, призывал остановиться, но его уже больше никто не слушал: каждый стал сам по себе. Когда же он бросился на одного из своих прежних товарищей, чтобы спасти от поругания десятилетнюю девочку, его избили железным цепом и бросили, посчитав мёртвым, в одну кучу с телами прочих жителей деревушки.

Очнулся он от боли в ноге: над ним стоял молодой волк и пытался вырвать кусок мяса из его тощей икры. Заметив, что он ещё жив, волчонок отскочил с глухим ворчанием, но не напал, а принялся рвать зубами соседнее тело.

Доползя до журчащего неподалёку ручья, стекающего в море, он напился воды, забился под перевёрнутую лодку и, завернувшись в брошенный кем-то старый рыбацкий плащ, проспал до позднего вечера.

Проснувшись на закате, он вдруг понял, что чувствует себя гораздо лучше и что ему зверски хочется есть. Его раны чудесным образом затянулись, рассечённая, от ударов цепом, кожа на голове срослась, оставив лишь глубокие шрамы. Найдя в одном из домов несколько чёрствых лепёшек, сморщенную брюкву и немного сушёной рыбы, он поел и спешно покинул это гнетущее место.

Путь его лежал на восток, в отдалённые провинции, где о нём никто не слыхал и где его точно не будут искать. Ему хотелось осесть где-нибудь на берегу тёплого моря, стать рыбаком и забыть о своей прошлой жизни.

Но всё вышло совсем не так, как он хотел. Обострённая совесть поэта не давала ему спокойно мириться с несправедливостью; везде, где бы не останавливался, он читал свои стихи и люди вдруг начинали замечать всю беспросветность своей жизни и мечтать о лучшей доле. По всем восточным провинциям стали вспыхивать крестьянские восстания, но он к тому времени бывал уже далеко оттуда, узнавая о событиях из третьих рук.

Слава о поэте в рыбацком плаще шла далеко впереди него. Где-то его встречали с распростёртыми объятьями, кормили лучшей едой и поили самими хмельными напитками, а где-то осыпали проклятьями, прогоняли камнями или пытались схватить и сдать властям.

Пока что ему удавалось счастливо избегать серьёзных увечий и имперских легионеров. Каким то образом он начал чуять опасность загодя, раны заживали на нём как на собаке, а в ногах появилась небывалая ранее резвость.

Вскоре он стал замечать, что всё больше поселений отказывались давать ему кров и стол, а легионеры, казалось, наводнили окрестные земли, как блохи собаку. Всё чаще ему приходилось ложиться спать голодным, ночевать под мостами, бегать и прятаться.

Чтобы не подохнуть с голоду, он начал воровать еду у поселян, а они, в отместку, стали травить его собаками. Тогда-то и произошло событие, о котором он до сих пор искренне старается забыть и с криком просыпается по ночам в холодном поту, когда оно приходит к нему во снах.

Обычно ему всегда удавалось уйти от собак, запутав следы, но в тот раз они настигли его и пришлось драться. Он выломал подходящую палку и приготовился защищаться.

Четвёрка злобных остервенелых псов бросилась на него разом, палку сразу вырвали из рук, повалили на землю и принялись рвать слюнявыми зловонными пастями с жёлтыми клыками. Плотная кожа плаща спасла его от мгновенной гибели, но впоследствии ему не раз думалось, что смерть в тот день была бы для него, возможно, лучшим выходом.

На голове вдруг запульсировали и раззуделись старые шрамы, напоминающие руну "анут", а потом тело деранула такая боль, по сравнению с которой собачьи укусы показались безобидной щекоткой. Суставы вывернуло как на дыбе, кожа загорелась, будто ошпаренная кипятком, глаза поползли из орбит, а пальцы ног и рук свело жесточайшей судорогой. Изо рта, разрывая лёгкие, вырвался крик непереносимой боли, превращаясь в звериное рычание, и лохматые деревенские шавки, вмиг растерявшие всю свою кровожадность, брызнули в стороны, как капли масла с раскалённой сковороды.

Не одна из них не ушла: когда он очнулся их окоченевшие тела с переломанными хребтами валялись рядом в щедро окроплённой кровью траве, по которой словно промчался табун диких лошадей. Это было так страшно, что он поклялся лучше умереть, чем ещё раз подвергнуться испытанию, выпавшему ему в эту ночь.

Много позже он понял, что волчонок, куснувший его за ногу, когда он валялся на куче мёртвых тел в разграбленной рыбацкой деревне, был молодым оборотнем-ликантом, заразившем его кровь вирусом страшной древней болезни. Это было словно проклятием, которое легло на него за то, что случилось с той деревней по его вине.

Прошло уже почти одиннадцать лет с тех пор, как он покинул Весёлую Гавань. Обойдя окраинные области Старой Империи по периметру, он возвращался к тому месту, откуда началось его вынужденное путешествие - месту разбитых надежд и несбывшихся мечтаний...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗНАКОМСТВО

8. АЛОНСО. ТАИНСТВЕННЫЙ НАНИМАТЕЛЬ

Почтовый дилижанс упруго подскакивал на жёстких рессорах; визгливо свистел хлыст; бешено ржали кони; грязно ругался кучер, когда колесо влетало в очередную рытвину на дороге. Он торопился поспеть в Солёную Гавань к полудню (видимо за срочность ему полагалась какая-то премия) и не жалел ни лошадей, ни кареты, ни пассажиров.

Но пассажиры были рады и этому: на юго-западное направление очень редко ходили государственные почтовые дилижансы и можно было считать, что всем им невероятно повезло. Частные службы пассажирских перевозок ломили несусветные цены за свои услуги, а попутные крестьянские телеги двигались со скоростью, не намного превышающей скорость пешего путника.

Алонсо сидел, зажатый с обеих сторон рыхлым молодым священником, постоянно поправляющим свои жидкие сальные волосы, и пышнотелой дамой в широкополой шляпе с густой вуалью и миниатюрной вертлявой собачонкой на коленях.

Сиденье напротив занимал какой-то мелкий торговец в нелепом головном уборе, похожем на мятый спальный колпак, и с окованным медью ларцом в руках. По обе стороны от него сидели два здоровенных мордоворота (то ли телохранители, то ли сыновья) и беспристрастно пялились в задёрнутые линялыми бархатными шторами окна, тщательно делая вид, что не имеют к торговцу никакого отношения.

Вообще дилижанс был рассчитан только на четверых пассажиров, но ни один из них и не заикнулся напомнить об этом кучеру, поскольку именно он мог бы оказаться лишним, если бы тому вдруг вздумалось соблюдать правила предписанные Палатой Дальних Сообщений.