Нервы ни к чёрту
Шрифт:
"Я долго прожил среди людей и многое понял о них, - медленно произнёс он.
– Я жил среди грешников и праведников, среди честолюбцев и бессребреников, среди разбойников и святых. И я узрел, что грешники уже наказаны самими собою за дела свои, ибо последствия неблаговидных поступков всю жизнь преследуют их, терзая душу и изнуряя плоть. Праведники же, даже находясь в нищете и телесной немощи, пребывают в спокойствии душевном и единением с миром и собой в благодарность за сотворённое ими добро".
Слушал Верховный Зодчий слова возлюбленного сына своего, слушали с ним и Семеро Великих - и дивились они речам его.
"А по сему, - продолжил Осуд, возвысив голос свой.
– Я решил ниспослать прощение всем людям, что жили, живут и будут жить на свете, отныне и до Последнего Суда!"...
А потом был отцовский гнев, проклятие Семерых Великих, требование изменить свою волю, отказ, колесование, изгнание их Небесного Пантеона и прочие религиозные бредни.
Зузанна покачала головой (словно дивясь: как можно верить в подобную чушь?) и обвела взглядом неровные ряды каменных надгробий, настырно лезущие в луч света, отбрасываемый небольшим масляным фонарём, закрытым с трёх сторон плотными кожаными шорами.
На большинстве надгробий была выбита восьмиконечная звезда, вписанная в правильную окружность - символ старой веры. Этим надгробиям было не менее четырёхсот лет и Зузанна не ожидала что-либо найти под этими сырыми, покрытыми мхом памятниками седой старины: поколения мародёров давно вытащили всё ценное, что могло там храниться. В могилах, увенчанных колёсами и статуями тоже вряд ли найдётся что-нибудь ценное - поклонники Всепрощающего редко украшают тела своих мертвецов.
Но ей и не нужны были те безделушки, которые порой можно найти в старой могиле - её интересовало нечто совершенно иное.
Было видно, что никто не бывал на этом кладбище уже очень и очень давно. Зузанна даже пожалела, что припёрлась сюда ночью, потратив почти весь день на ненужные наблюдения за перемещениями местных поселян.
Она быстро шагала, ступая истёртыми подмётками высоких ботфортов прямо по вросшим в землю могильным плитам и давно просевшим земляным холмикам старых захоронений. Кусты ежевики коварно цеплялись за фалды длиннополого коверкотового сюртука, жёлтое пятно света от её фонаря плясало на грубой каменной кладке невысокой кладбищенской стены.
Зузанна поводила лучом, ища тёмную кляксу пролома, и уверенно направилась прямо к ней. Она легко протиснулась в узкую щель, слегка задев стену широкими полями шляпы в форме усечённого конуса с тусклой оловянной пряжкой на лбу.
Подрегулировав высоту фитиля, чтобы фонарь светил ярче, Зузанна медленно пошла вдоль стены, напряжённо вглядываясь себе под ноги, и вскоре нашла то, что искала. Это был неровный ряд почти совсем сравнявшихся с землёй могильных холмиков, лишённых даже намёка на какие бы то ни было надгробия.
Именно это захоронение она и искала: колдунов, одержимых, проклятых, казнённых преступников и самоубийц всегда хоронили за кладбищенской оградой.
Зузанна поставила фонарь на землю и потёрла озябшие пальцы рук.
Самоубийцы, одержимые и преступники её сейчас не интересовали: она искала могилу известного колдуна, жившего в этой глуши в конце позапрошлого века, и по сведениям, почерпнутым из весьма достоверных источников, похороненного на этом самом кладбище.
В захоронении было пятнадцать могил. Зузанна направила луч фонаря так, чтобы он освещал их все и принялась тщательно осматривать.
Только с первого взгляда казалось, будто на всех могилах царит одинаковое весеннее разнотравье - при внимательном осмотре стало заметно, что три из них обильнее прочих поросли колючей травкой-краснопёркой.
Существует легенда о том, как однажды святой Йохан, пропалывая монастырский огород, порезал палец об острый листочек этой травки и так осерчал, что проклял её, разрешив ей отныне расти только на окаянной земле.
Но это всего лишь легенда.
На самом же деле краснопёрка распространена повсеместно на всей территории Старой Империи, но существуют места, где она растёт особенно охотно и больше не растёт почти никакая другая трава - могилы проклятых и колдунов. И этому феномену есть очень простое объяснение.
По старинному поверью, тела колдунов и проклятых при захоронении засыпают землёй, обильно перемешанной с хлорной известью, чтобы их неупокоенные души не могли вернуться обратно в бренные тела. А после такой профилактики там долгие годы не способна прорасти никакая иная трава кроме неприхотливой и вездесущей краснопёрки. Конечно с годами известь вымывается из почвы и земля становится пригодна для других растений, но травка-краснопёрка здесь всегда растёт гуще.
Зузанна сняла с плеча потрёпанную холщовую сумку и принялась готовиться к обряду.
__________________________________________________
5. Квадрига - античная двухколёсная колесница с четырьмя запряжёнными конями. Часто использовалась в гонках или в триумфальных шествиях.
5. СИМЕНС. ЛЕКАРЬ И ЭСКВАЙР
Небо всё утро было затянуто низкими скучными облаками. То и дело начинал накрапывать мелкий противный дождик. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась унылая степь, плоская, как грудь сестры Мирабеллы из монастырского лазарета. На горизонте маячили синими тенями далёкие горы.
Дорога совсем раскисла и липкая жирная грязь раздражающе чавкала под башмаками.
Иногда их обгоняли несуразные крестьянские колымаги, запряженные могучими флегматичными битюгами. Каждый раз Сименс с надеждой бросал взгляд на сира Тибальда, но водянистые голубые глаза, глядящие сквозь узкие прорези маски, были безучастны. Они привычно сходили на обочину, уступая дорогу очередной телеге с нахохлившимся понурым возницей, а затем вновь продолжали месить ногами грязь, потакая бессмысленному и обременительному обету благородного воителя.
Единожды их обогнал, несущийся на полной скорости почтовый дилижанс, окатив жидкой грязью с ног до головы. Кучер и не подумал сбавить скорость, возможно приняв их за бродяг, и они едва успели отскочить в придорожную траву. Дилижанс чёрным вихрем промчался мимо, подскакивая на скрипучих рессорах, под надрывное ржание лошадей и визгливый свист бича.
Сир Тибальд негромко просипел что-то, похожее на ругательство и изумлённый Сименс с весёлым недоверием уставился на него: уж не послышалось ли ему? Неужто его господин, непоколебимый даже тогда, когда речь идёт об исполнении самых ничтожных и необязательных правил, нарушил сейчас один из своих нелепых твердокаменных обетов?