Чтение онлайн

Офицеры говорят отцу, что он должен поехать с ними в участок на допрос. Начинается хаос: он отказывается и утверждает, что у нас все в порядке. Мужчин сопровождает хорошо одетая спокойная женщина-соцработник. Она пытается разрядить обстановку для нас с Саво, но люди в форме нас слишком напугали.

Когда полицейские забирают отца, мой братик начинает плакать и истошно кричать: «Папа, папа!» на весь гостиничный коридор. Его плач превращается в стенания, когда папа пропадает из виду. Я никогда не видела брата таким испуганным. Как же я ненавижу отца за то, через что нам из-за него приходится проходить. Родители других игроков выходят из соседних номеров и становятся свидетелями этой тяжелой сцены: я плачу, Саво вне себя от ужаса, а полицейские уволакивают отца, обезумевшего от ярости.

Нас всех привозят в полицейский участок Маунт Уэверли и допрашивают до глубокой ночи.

– Он бил тебя, Елена?

– Нет.

– Хоть раз было такое, чтобы он тебя ударил?

– Нет.

Я не расколюсь. Я уже даже не плачу. На моем лице никаких эмоций. Я веду себя с полицией Виктории так же, как с соперницами на корте: я ничего им не отдаю. Им меня не сломать. Как и моего брата.

Папу задерживают до утра, а мы с Саво всю ночь проводим на пластиковых стульях. Мы не можем уйти, пока он не протрезвеет, потому что с нами нет другого взрослого, к которому мы в свои 14 и 6 лет можем пойти.

Наутро нас везут прямо на корты Университета Монаша на тренировку. Пока я работаю с мячом, краем глаза я замечаю, что вокруг корта собираются родители. Наверное, они сплетничают об адской разборке, произошедшей накануне. На корт выходит Крэйг и идет поговорить со мной. Он обеспокоен, но я не придаю его словам значения. «Я в порядке», – говорю. Ему ничего не остается, как принять мои безапелляционные слова. На самом же деле у меня болит все тело. Руки. Все болит. Но, помимо физической боли, я ощущаю еще и эмоциональную. Сердцем и рассудком я тоже страдаю.

Тем не менее я делаю все на автомате и тренируюсь, как будто ничего не произошло. Я играю с Энсли Каргилл, делаю это жестко, без эмоций и побеждаю – 6:4, 5:7, 6:4. Учитывая, что произошло накануне, это большая победа. Крэйг ошеломлен – в его глазах это не победа, а теннисное убийство. Он говорит мне, что мое выступление за гранью разумного с учетом тех физических и психологических нагрузок, которые мне пришлось вынести. Как и всегда, страх – залог моего теннисного превосходства.

После матча Морин отводит меня в сторону. Синяки, шишки, следы ударов на моих руках не заметить невозможно.

– Ты в порядке? – спрашивает она мягко.

У Морин получается достучаться до меня так, как полиции не удалось. Я хочу все ей рассказать. Хочу разреветься и поведать ей о том аде, через который я прошла. Но он же меня убьет. Поэтому я как обычно говорю:

– Все нормально.

Вскоре вопросы повторяются – на этот раз в суде. Несколько предыдущих дней отец тренировал меня в ответах и продолжает даже в автобусе уже по пути в суд. Он хочет быть уверен, что я не расколюсь перед судьей.

– Скажешь, что я просто на тебя кричал. Мы просто разговаривали, Елена, – велит он.

Мы первые в очереди. Я захожу в зал все с тем же каменным лицом.

Я вру судье. Говорю, что ничего не было. Что он меня не бил. На меня пытаются надавить, но я кремень. Меня не запугать.

Я защищаю папу, потому что боюсь его. Он внушил нам, что без него мы не выживем. Что он наша единственная путевка в жизнь и что, скажи мы хоть слово против него, мы будем предателями. В его глазах это непростительно, потому что есть «мы», а есть «все остальные».

Все обвинения сняты.

Через день я уже в «Мельбурн-Парке», где начинается юниорский Australian Open-1998. Стоит обычная для Виктории адская январская жара, и на зеленом корте Rebound Ace можно жарить яичницу. Я в третий раз выступаю на юниорском «Шлеме» и уверенно обыгрываю соперниц, по пути в полуфинал уступая всего несколько геймов. Отец недоволен, когда я не выхожу в финал, но в этот раз он меня не избивает. Он раскаивается в том, что произошло в «Брюс Каунти».

На мой полуфинал приходят люди из спортивного агентства Advantage International. Один из них, Иван Брикси, обращается ко мне после матча, и мы с отцом соглашаемся на встречу с Advantage в Сиднее. Через несколько дней их агенты Роб Айватоглу и Лиза Шэффи приезжают в Фэрфилд. В нашей крохотной гостиной они подробно рассказывают, как будут меня представлять. У них при себе кипа документов, описывающих разные возможности, которые откроются передо мной, если я соглашусь с ними работать: там есть контракты с производителями ракеток и одежды. По ходу наших переговоров я опять выступаю переводчиком между ними и отцом.

Advantage International предлагает то, что не предложили IMG: денежный аванс. Еще у них есть агент, который говорит на нашем языке: Иван Брикси родом из Чехословакии, и хотя, строго говоря, его и наш языки разные, они достаточно похожи, чтобы мы могли понимать друг друга. Папе это нравится, а деньги становятся решающим фактором. Мы уже на таком финансовом дне, что дальше наскребать по пять центов на автобус до «Уайт Сити» просто невозможно.

Advantage International предлагает мне трехлетний договор с гарантированным шестизначным годовым доходом – это не считая выплат по спонсорским контрактам. Мы подписываем документы, и Иван Брикси становится моим менеджером. В 14 лет я получаю контракты на ракетки Prince и одежду Nike. У нас наконец появились деньги, но мы не празднуем. Отец вообще редко что-либо празднует, и на этот сорванный куш он тоже едва реагирует. И все же я чувствую его облегчение, потому что на наше пособие и мамину зарплату с хлебозавода жить очень тяжело. Но сам он никак свою радость не выражает.

Я выбрасываю свою старую выцветшую теннисную сумку. В то же ведро летят и мои убогие тряпки. И дырявые кроссовки им вдогонку. Наш восторг не знает предела, когда мы можем позволить себе машину – больше не придется часами трястись в общественном транспорте. Благодаря этому время на дорогу сильно сокращается, а значит, я могу больше времени проводить на корте. Маме теперь не нужно работать на Tip Top, и мы можем больше ездить по турнирам. Но мы продолжаем жить в нашей скромной квартире в Фэрфилде.

Одним дождливым февральским утром несколько недель спустя отец делает заявление, которое всех нас застает врасплох. Как и все его важнейшие жизненные решения, это принято быстро и, судя по всему, без особых размышлений. Он говорит мне, что я бросаю школу, чтобы полностью сосредоточиться на теннисе. Я все равно должна закончить учебу, но аттестат я получу дистанционно в школе «Довер Хайтс», с которой сотрудничает Теннисная ассоциация Нового Южного Уэльса. Это значит, что мне больше не нужно будет терпеть школьные издевательства, которых не стало меньше. Я точно не буду скучать по тому дерьму, которым меня кормят в школе, но буду скучать по урокам.

Я начинаю учиться дистанционно, и оказывается, что мне это даже нравится. Учеба всегда давалась мне просто. Я люблю учиться, и каждый раз, когда в нее вмешивается теннис, я потом с легкостью все наверстываю.

Но это еще не все, что решил папа. В придачу к тому, что я больше не буду ходить в школу, я должна уволить Крэйга Миллера. Он не объясняет причин – просто говорит, что наше с Крэйгом время вышло. И почему-то сделать это нужно сию минуту. Он уже решил, что дальше я буду сотрудничать с Лесли Боури – капитаном сборной в Кубке Федерации. Он видел, как она тренирует в «Уайт Сити», и знает, что у нее репутация фантастического игрока и специалиста. Он считает, что мне будет очень полезно поработать с бывшей спортсменкой такого уровня. Он знает, что я знакома с Лесли по нашим командным поездкам и что она мне нравится. Но сначала я должна распрощаться с Крэйгом. И да, уволить его должна именно я.