Чтение онлайн

– Я заявил тебя на турнир до 18.

У меня сердце уходит в пятки. Если я не выиграю, он меня просто прикончит. На следующий день на турнире все девочки гораздо выше меня и выглядят куда мощнее. А у меня еще и самая ужасная сетка – в первом круге мне выпала одна из лучших юниорок страны. Мне, 11-летней, предстоит сыграть со звездой австралийского юниорского тенниса. Выходя на свой первый матч, я испытываю страх. Не перед соперницами, а перед отцом. Как он меня изобьет, если я проиграю? То, как он бил меня накануне, оптимизма не внушает. Со страха перед отцом я обыгрываю шестую, четвертую, вторую и первую юниорок страны. Я продираюсь через свои матчи и каким-то образом выигрываю и финал. Я чемпионка страны среди игроков до 18 лет.

Это такое безумие, что практически смешно.

На улице начало 1995-го, и я заявила о себе на австралийской теннисной сцене.

Главный тренер Ассоциации тенниса штата Новый Южный Уэльс Крэйг Миллер узнает, что я выиграла этот турнир для девочек старше меня на шесть лет. Как и все, он ошеломлен, что 11-летний ребенок выиграл турнир для 18-летних. Он никогда не видел, как я играю, но один этот результат отобрал меня в сборную штата. Крэйг выходит на меня и приглашает в «Уайт Сити» – престижный теннисный клуб в восточном пригороде Сиднея, где тренируется юниорская сборная. Через несколько месяцев я получаю стипендию по программе Института спорта Нового Южного Уэльса (NSWIS). Это очень известная программа, и каждый теннисный родитель с амбициями мечтает, чтобы его ребенок в нее попал. Теннисные тренировки и физподготовка там полностью оплачиваются.

Из-за моих теннисных успехов мне разрешено уходить из школы в 13:15. Трижды в неделю я несусь из школы домой, пока мой тяжелый рюкзак колотит меня по потной спине. Я быстро обедаю и бегу на первый поезд в город. Конечно, вместе с отцом. Мы всегда первыми приезжаем на идеальные корты к востоку от города. Еще до начала основной тренировки я в течение получаса под его строгим наблюдением методично стучу мячом по кирпичной стене у входа в «Уайт Сити». Я делаю это с такой точностью и даже свирепостью, что из людей, проходящих мимо нас к станции Эджклифф, собирается небольшая толпа. Они заинтересованно наблюдают за мной как за теннисным то ли роботом, то ли маньяком, который не может остановиться. Они не могут отвести глаз. Крэйг тоже поражен тем, как я работаю у стены: по его словам, впечатление такое, будто я хочу мячом пробить бетон. Позже я узнаю, что другим тренерам он говорит, что никогда не видел, чтобы ребенок работал так самоотверженно, как я.

Сразу видно, что я очень отличаюсь от других девочек в «Уайт Сити». Большинство из них на хороших машинах привозят родители. Некоторые из этих машин стоят больше, чем наша квартира с тараканами. Из нее мы с папой десять минут идем до станции Фэрфилд, оттуда едем на одном поезде, потом на другом, а потом еще идем пешком в «Уайт Сити» на тренировки к Крэйгу.

Пока я ритмично стучу мячом по стене, приезжают другие девочки. Они сидят все вместе в тени и болтают, шутят, смеются, лениво растягиваются. Они обсуждают выходные, волосы, одежду, школу – темы, от которых я очень далека. Я понимаю, что им странновато видеть, как я обстреливаю стену, пока они сидят там сплетничают. При виде их я могу пробормотать невнятное приветствие, не поднимая глаз, но в их разговорах я не участвую. Сказать по правде, я в смятении. Я хочу общаться, но не могу. Во-первых, я парализована своими застенчивостью и неловкостью. Английский я еще только учу и говорю с акцентом. На фоне этих счастливых, непринужденно уверенных в себе девочек я выгляжу как инопланетянка. Но главное – отец запрещает мне с кем-либо разговаривать.

«Ты здесь, Елена, не для того, чтобы заводить друзей и веселиться. Ты здесь – чтобы побеждать», – говорит он мне.

Папе важно, чтобы я выглядела презентабельно, так что о моем внешнем виде отдельно заботится мама. Вся моя форма куплена на распродажах и выужена из корзин уцененных товаров, да еще и давно – я носила ее еще в Сом-боре, и вещи уже затрепаны по краям. Но зато все они идеально выглажены. Другие девочки одеты в последние коллекции Nike, их кроссовки еще белоснежные, а мои – изношенные и дырявые. На новые у нас просто нет денег.

Остальные дети вальяжно собираются на корте, но я сразу начинаю работать и подаю, даже если они еще не готовы принимать. Со стороны, наверное, это выглядит как мое нетерпение, но на самом деле я просто ощущаю давление со стороны отца: терять время мне категорически запрещено. Девочкам моя манера не нравится. К тому же я для них слишком серьезная. На тренировках я никогда не демонстрирую эмоции, не гримасничаю, не швыряю ракетки, не ругаюсь. Даже когда у меня получается чистый удар или подача, я не улыбаюсь, как остальные.

За двумя часами тенниса следует час фитнеса. Через несколько недель групповых тренировок меня выбирают для индивидуальных уроков с Крэйгом – такой у меня талант. Мы занимаемся два или три раза в неделю, все покрывает стипендия NSWIS. Тренировки интенсивные и длятся по два часа. Отец все время где-то поблизости. Он может слышать, о чем мы говорим, и постоянно чем-то недоволен.

– Ну как она? – спрашивает он Крэйга потом. – Что думаете?

Он угрюм и хочет прямого ответа.

Крэйг видит, что у меня есть потенциал стать чемпионкой. С отскока я играю очень хорошо. Над подачей нужно поработать. Мое рвение, готовность бороться и самоотверженность вне всяких сомнений.

Прошло полгода с тех пор как мы приехали в Сидней, и от моей жизнерадостности не осталось и следа. Я больше не та девочка, какой была в Югославии: я не смеюсь и не шучу, как раньше. Меня поглотили грусть и застенчивость. Я заставляю себя не думать о том, что никто – ни в школе, ни на теннисе – со мной не разговаривает. Что в этой стране я никуда не вписываюсь и никому не интересна.

Мне не до этого, потому что у меня есть проблема посерьезнее. Эта проблема – мой отец.

По утрам, еще не подняв голову с подушки, я начинаю судорожно соображать: «Как сделать так, чтобы сегодня он меня не избил? Что сделать, чтобы не разозлить его?» Последнее время это трудно – он становится агрессивнее.

Такое ощущение, что с тех пор как мы вышли из сиднейского аэропорта, он несчастен, боится и паникует. Его взгляд больше не смягчается, как бывало иногда в Сербии. Он еще переживает смерть своего отца. К тому же родители до сих пор не нашли работу. Мы по-прежнему иногда едим только хлеб с маргарином и солью. Раз в две недели мы получаем пособие, и обычно за день до этого у нас остается восемь долларов, из которых шесть мы с папой тратим на проезд до «Уайт Сити».

К счастью, хотя бы моя работа приносит результат. В интенсивном тренировочном режиме «Уайт Сити» я прогрессирую очень быстро. За три месяца я добилась результатов, которых большинство добиваются за три года. Это большая редкость, но попробуй не прогрессировать, когда у тебя за спиной человек вроде моего отца. С ним нет других вариантов, кроме как постоянно прибавлять.

Он говорит мне, что я обязана прорваться, потому что это наша единственная возможность выжить в Австралии. Говорит он мне это постоянно: дома в Фэрфилде, по пути на тренировку: «Ты наша единственная надежда».

Я это понимаю. Так и есть. Я одна могу подарить нам всем лучшую жизнь в этой новой стране.

Из-за того, как высоки для нас ставки, мне начинает казаться, что каждый мой удар должен быть идеален. Папа так и говорит: что я на корте должна быть идеальна. Но, когда я выполняю все, что нужно, ему уже нужно больше. Когда я становлюсь лучшей среди игроков до 14, он сразу требует, чтобы я была лучшей до 16. И чтобы он пришел в ярость, нужно совсем чуть-чуть.

Для человека, который в Югославии почти никогда не притрагивался к алкоголю, в Австралии он пьет очень много. Пиво, которое он пил на моем матче с Бри, – это цветочки. Думаю, все началось из-за тоски по дому; он пьет, чтобы подавить это ощущение, чтобы справиться с давлением. Он начинает заливаться спритцером – дешевым белым вином, смешанным с содовой, – практически с утра и не останавливается до ночи.