Чтение онлайн

Дома бывают и хорошие периоды: например, несколько часов семейного ужина, когда папа готовит наше любимое блюдо. Но это всегда быстро кончается, и мы снова погружаемся в беспросветность. Я все меньше времени провожу с мамой – теперь вся моя жизнь вращается вокруг тенниса. Папа плотно занимается мной, чтобы из меня вышел толк.

Время идет, и радовать его все труднее. Даже когда тренировка проходит хорошо, он придирается к мелочам. Устраивает разнос из-за одного технического нюанса, орет, что я плохо работаю ногами. Он распекает меня на чем свет стоит, если у меня недостаточно энтузиазма. И он становится жестоким.

Его ремень коричневый, грубой твердой кожи и режет, как нож, когда он хлещет меня им. Посредственная тренировка, поражение, плохое настроение – поводом может стать что угодно. Особенно – поражение. Я редко проигрываю, но, когда это происходит, отец свирепеет. После проигранных матчей он стабильно меня выпарывает. Видимо, он решил, что пощечин и обычных побоев уже недостаточно.

Когда матч складывается не в мою пользу, он начинает ходить туда-сюда вдоль корта. Если он понимает, что я уже не выиграю – еще до «Гейм, сет, матч», – он резко уходит. И потом, после того как я пожму руку сопернице и судье и соберу сумку, мне нужно его найти. Это ужасная игра.

По ее правилам я должна найти его, несмотря на невыносимый страх перед тем, что он со мной сделает.

Каждый раз он там, где никто его не видит: за деревьями, дальними кортами или на парковке, – и зло смотрит на меня, когда я наконец его нахожу. Если вокруг никого нет, он осыпает меня оскорблениями, которые тоже стали грязнее, и дает несколько затрещин. Часто он плюет мне в лицо, таскает за уши. Но на этом наказание никогда не заканчивается. Дома он продолжает орать, что я безнадежная и жалкая. Снова и снова. Что я «тупая корова», «идиотка», «позор» и «шлюха». И там-то, когда это видят только мама и Саво, он уже может приложить меня со всей силы.

Мама никогда не пытается его остановить – только иногда так грустно, тихо и вежливо говорит:

– Ну хватит, пожалуйста.

Он всегда поворачивается к ней и орет:

– Заткнись и отвали, – и продолжает.

Она остается поблизости, наблюдая, как разверзаются врата ада. Саво иногда тоже это видит, но обычно его отправляют в его комнату.

Я начинаю понимать, что для моей мамы побои – это обычное дело. Я домысливаю, что и ее он годами не только унижал и изводил словесно, но и бил.

Дальше наступает выход коричневого ремня. Перед этим этапом наказания он иногда выставляет маму и брата из квартиры. Я уже очень хорошо знаю этот ремень. Он все время на папе, и, когда он вытаскивает его из брюк, меня уже начинает трясти. Он велит мне замолчать и не реветь – не показывать эмоции. Потом говорит снять рубашку. Когда тебя порют через одежду, это совсем не так больно – поэтому-то он и говорит мне раздеться. Я стою спиной к нему, в одном бюстгальтере, и он велит мне не двигаться, пока бьет. Периодически ремень почти разрезает мне кожу. Иногда боль такая сильная, что я убегаю и забиваюсь в угол – он меня догоняет, хватает, снова разворачивает спиной к себе и продолжает бить. Боль как в аду. Это и есть ад.

Он издевается надо мной по-разному: то эмоционально, то физически. Стоит мне пережить порку, начинается бесконечная брань. Смысл – «Елена, ты безнадежна».

Он никогда потом не раскаивается. Будто считает, что поступает правильно. Либо винит меня. «Ты сама виновата, ты вынудила меня», – говорит он иногда.

Каким-то образом на следующий день я иду в школу и на тренировку и веду себя будто ничего не было. Я заставляю свое сознание блокировать эти воспоминания и боль. Я трачу адски много сил на то, чтобы вытолкать отцовское насилие из головы.

Отец заставляет меня носить кофты с длинными рукавами в школу и на корты, чтобы не было видно следов от побоев, этих темно-синих и фиолетовых синяков у меня на плечах и по всей спине, напоминаний о его гневе. Я и сама не хочу их видеть, но иногда все же смотрю на себя в зеркало – и у меня на теле нет живого места. Вся спина у меня в синих, красных, пурпурных ссадинах и кровоподтеках. Иногда еще они кровоточат и постоянно болят. Прикоснуться к ним невозможно.

Никто меня о синяках не спрашивает. Не знаю, замечает ли их кто-то. Знаю только, что никто не спрашивает. Но иногда скрыть его побои невозможно. Однажды он хочет ударить меня по голове, но промахивается и попадает в левый глаз. Сразу появляется фингал. В результате я три дня пропускаю тренировки, не хожу в школу. Отец прячет меня, чтобы не начались вопросы.

Во время тренировок, если ему не нравится то, что я делаю, но на корте тренер или вокруг есть люди, он отзывает меня в сторону и делает вид, что дает мне полотенце. На самом деле под полотенцем он зло сжимает мою руку, так что его ногти впиваются мне в кожу.

– Ты тренируешься как говно, – говорит он и ухмыляется. – Подожди, увидишь, что тебя ждет.

После тренировок – и без того продолжительных – он еще заставляет меня бегать на длинные дистанции, в особенно плохие дни – до десяти километров. Тогда я ухожу в себя и веду с собой мысленный диалог. Убеждаю себя, что все будет хорошо, что я могу это вынести. Что я выживу.

Еще я говорю с собой потому, что однажды поняла: я почти совсем не разговариваю. Я никому никогда не расскажу, что со мной происходит, – я слишком боюсь отца. У меня не возникает даже мысли сказать хоть слово хоть одной живой душе, потому что моя расплата за это будет адской.

Бабушка тоже приехала в Австралию и теперь живет с нами. Дядя Павле пока что в Сербии, но и он подумывает о переезде. Родители, конечно, знают о зверствах войны, которые переживают наши близкие, оставшиеся на родине. Но мне уже нет дела ни до чего, кроме тенниса.

По мере того как меня узнают в австралийских юниор-ских кругах, папино поведение ухудшается. Это странно, но чем лучше я играю, тем злее становится он. Он продолжает пить на турнирах. В тех редких случаях, когда я дохожу до финала, но не выигрываю, он забирает у меня «приз неудачницы» и разбивает его.

Однажды я проигрываю финал турнира в «Уайт Сити». В глазах моего отца это провал. Он зол и по пути на станцию уже сложил на меня горы ругательств. Теперь мы стоим на платформе Эджклиффа. Вдруг он выхватывает мой хрустальный «приз неудачницы» и швыряет его о кирпичную стену поблизости. Звук бьющегося стекла привлекает внимание людей на перроне – они оборачиваются. Я ползаю по платформе, собирая осколки, чтобы выбросить их в урну, пока люди печально за мной наблюдают. Мне стыдно, я несчастна. У меня по щекам текут слезы. Иногда на корте он начинает один за другим швырять мячи из корзины, чтобы я их собирала, и я боюсь, что то же самое начнется сейчас. Он уже заставил меня нести все наши вещи на станцию – тоже в наказание.

Как-то утром на групповом турнире в пригороде Сиднея он снова обезумел от алкоголя. После упорного матча против соперницы старше меня я получаю новую порцию проклятий, как только мы уходим из виду других родителей и тренеров. Мама и Саво беспомощно стоят рядом. Он думает, что я выиграла, потому что не видел итоговый счет, и злится потому, что я играла плохо. Продолжает обливать меня грязью.

Слава богу, он не знает, что я проиграла.

Мы всей семьей идем на станцию, и он злится все больше. Он плюет в меня, и я уворачиваюсь в тщетной надежде, что это меня каким-то чудом спасет. Мне очень стыдно, что это все видят люди. А потом по какой-то не доступной моему пониманию причине мама вдруг решает сказать ему: «Так она проиграла». Я в ужасе от того, что она это сделала. Просто в ужасе.