Чтение онлайн

С первым настоящим испытанием в Австралии я сталкиваюсь после двух недель индивидуальных тренировок с Джоном. Он заявляет меня и еще одну сербскую девочку из нашей группы на региональный турнир в Канберре для игроков до 14 лет. Эта девочка гораздо старше меня, но мы с ней немного общаемся, несмотря на неодобрение отца. Он никогда особо не жаловал моих друзей, но в Австралии стал еще строже.

Мама сербской девочки везет нас с ней и Джона с папой на своей машине в Канберру, столицу Австралии. Мы едем три часа, и, как только въезжаем в город, машина ломается. На улице холодно, и мы мерзнем на обочине в ожидании механика.

Когда мы добираемся на турнир, я за утро провожу несколько матчей, обыгрывая всех без особого труда. Пока я играю, отец выкрикивает мне указания и дает советы, будто я какой-то опытный боксер на ринге, а не маленькая девочка, размахивающая ракеткой на региональном теннисном турнире.

В четвертьфинале я встречаюсь с первой ракеткой турнира – 14-летней Бри Колдервуд. В моих глазах она выглядит устрашающе – через сетку она смотрится просто огромной. Я будто играю со взрослым человеком.

Я еще не знаю, что Бри – одна из лучших теннисисток страны. Она чемпионка Австралии в категории не только до 14, но и до 16 лет. Она одна из лучших юниоров и держится очень спокойно и уверенно. И она всегда улыбается. Оно и понятно – она лучше всех в своем возрасте. Впрочем, никто из собравшихся на том сонном канберрском корте ни черта не знает обо мне.

Когда судья на вышке объявляет начало матча, солнце уже низко. Прожекторы включены. Холодный воздух колется. Мы начинаем играть, и Бри ни одного очка не отдает просто так – как и я. Каждая из нас берет по сету.

Поскольку мой английский еще хромает, я не всегда понимаю, какой счет в гейме. Например, я не знаю, как по-английски «больше» или 40:15. Поэтому иногда я путаюсь.

Матч тем временем становится страшно увлекательным. Розыгрыши длинные и ожесточенные.

Пока все теннисные родители следят за игрой сдержанно, спокойно сидя на трибуне, мой отец носится вдоль корта. Когда они вежливо хлопают, он ревет как животное. Он кричит на хороших очках и на плохих. Своим раскатистым голосом он громко подсказывает мне по-сербски. Когда Бри оказывается с его стороны корта и она подает, он гремит металлическим ограждением у нее за спиной. Другие зрители начинают неодобрительно шипеть в его сторону. Я не поднимаю головы и продолжаю бороться.

Между розыгрышами я смотрю в сторону отца и вижу его с пивом. Для меня это необычно. Я вообще редко вижу отца пьющим, но вот он выпивает на юниорском турнире одно пиво за другим.

Розыгрыш заканчивается не в мою пользу, и он взрывается. Он швыряет бутылку пива в ограждение, а потом еще раз о землю. Такое впечатление, что кто-то запустил фейерверк. Толпа охает от звона битого стекла. Никто из зрителей ничего подобного на юниорском турнире никогда не видел. Даже я никогда не видела отца таким. Бри остается невозмутимой. Я тоже. Я концентрируюсь на Бри.

Некоторые решения судьи выглядят сомнительными, и я со многими спорю. Трибуны это не одобряют, но я уверена в своей правоте. Из-за пререканий нам дважды меняют судей на вышке – ими выступают другие игроки. В конце концов место на вышке занимает главный судья турнира.

Уже стемнело, а я продолжаю отважно принимать подачу моей гигантской соперницы, недостаток силы компенсируя рвением. Но через три с половиной часа побеждает все же Бри. Она реагирует очень милостиво и великодушно – особенно учитывая поведение моего отца, которое ей пришлось вытерпеть. Мне очень за него стыдно, а она, я вижу, добрая девушка. У сетки мы с ней обнимаемся.

Я нервно иду навстречу отцу, готовясь к потоку криков и ругательств. Но, к моему облегчению, его взгляд мягкий, слова тоже. Он дышит на меня пивом: «Мне нечего сказать. Ты боролась изо всех сил. Играла невероятно хорошо. Мне не в чем тебя упрекнуть».

Это были самые добрые слова, которые я слышала от него за всю карьеру. Один из считаных разов, когда он похвалил мой теннис.

Вскоре папа решает, что моих групповых и индивидуальных занятий с Джоном, а также соревнований выходного дня против взрослых женщин недостаточно. К тому времени мы уже нашли в Фэрфилде теннисный клуб и проводим там большинство вечеров. На закате он один за другим накидывает мне сотни мячей. У нас много разных упражнений. За вечер я должна сыграть как минимум три сотни мячей. Я тренирую подачу, а потом иду на полуторачасовую пробежку в местный парк. Пока я бегу, я слышу, как другие дети смеются и веселятся: они играют в теннис и футбол, развлекаются, дурачатся. Кажется, никто в западном Сиднее не вкалывает на таком физическом и эмоциональном пределе, как я. Никто не работает по столько часов.

Я часами торчу на корте, какая бы ни была погода: удушающая жара, холод, дождь. Под безжалостным австралийским солнцем моя кожа приобретает насыщенный карамельный оттенок. Я работаю, не зная отдыха. Но я никогда этому не сопротивляюсь. Теннис для меня – спасение от невыносимой школьной жизни. Отдушина. Я люблю эту игру и эти суровые тренировки.

Теперь я постоянно выигрываю турниры. Мало кто из соперниц хочет со мной играть, потому что они уже знают, что меня невозможно сломать и я никогда не сдаюсь. Никогда.

Я быстро поднимаюсь в рейтинге, и вот я уже № 1 в Австралии в категориях до 12 и до 14 лет. Слух обо мне проходит среди теннисных родителей. Я слышу, как некоторые ставят под сомнение мой возраст: что якобы я приехала без документов и мне не может быть 11 лет – очевидно, что мы об этом соврали. Я понимаю, что нам с отцом не рады в этой консервативной среде. Я для них слишком тихая и замкнутая, мой отец – слишком громкий.

Дома нам с мамой очевидно, что отец несчастлив и живет в постоянном стрессе. С самого первого дня он сетует, как ему везде дают понять, что он здесь незваный гость. Конечно, своим вызывающим поведением и громкими тирадами он к себе людей не располагает. Но угадайте, кому из-за этого прилетает? И на городских, и на загородных кортах отец чувствует себя белой вороной, неспособной влиться ни в один коллектив, и, когда напряжение зашкаливает, он срывается на мне.

Вечерами, после невыносимого школьного дня и длинной тяжелой тренировки, я обожаю возвращаться домой к моему братику, которому уже три года. Но, как бы я ни любила Саво, моя радость от общения с ним омрачена моей тяжеленной ношей – необходимостью постоянно радовать отца.

Каково в Фэрфилде живется маме, я даже не знаю. Ее мнение не имеет никакого значения, и выражать эмоции ей не положено. Она делает все то же, что делала в Сомборе: смотрит за Саво, стирает, убирает, готовит. Мы с ней разговариваем меньше и больше не откровенничаем, как раньше. Каждая из нас старается по-своему пережить этот переезд.

Я снова еду в Канберру на турнир, но в этот раз играю плохо и проигрываю уже в первом круге чемпионата страны в категории до 14 лет. По возвращении в нашу дешевую гостиницу отец несколько раз бьет меня по лицу, оттаскивает за волосы и уши, а потом высылает на пробежку. Лицо у меня горит от его пощечин, я рыдаю. День чудовищно жаркий, но он все равно заставляет меня час наматывать круги вокруг какого-то канберрского сквера, а сам стоит и смотрит. Я уже на последнем издыхании, когда он наконец говорит, что достаточно. Я вся мокрая, без сил, у меня болит все тело. И тогда он объявляет: