Чтение онлайн

Папа уступает еще кое в чем: в последний момент он разрешает мне попрощаться со школой. В утро, когда я в последний раз вхожу в сомборскую школу, идет дождь, и это вгоняет меня в еще большую тоску, когда я стою перед классом и говорю, что уезжаю в Австралию. Перед собой я вижу расстроенные лица, потом мы обнимаемся. С каждым следующим прощанием мне все грустнее, и из прямоугольного здания школы я выхожу под дождь уже совершенно несчастной. Я плачу.

Мы уезжаем вечером 21 июня 1994-го – жутковато, что это именно тот день, в который мы тремя годами ранее уехали из Осиека. Я прощаюсь с Павле и бабушкой, но уезжать от них мне не так уж печально.

У нас всего три чемодана вещей и моя сумка с ракетками. Из Сомбора мы на автобусе едем в Белград, где ночуем в замызганном отеле. Утром мы загружаемся в грязный вонючий автобус, по виду которого и не скажешь, что он в состоянии проехать десять часов до столицы Румынии Бухареста, откуда у нас самолет. В автобусе тесно, сыро и воняет. Некоторые пассажиры сидят в проходе. Поездка ужасная. Дышать нечем, кондиционера нет. Мой брат мечется между мной и мамой. Я чувствую, как настроение отца мрачнеет с каждым часом.

Пока мы едем по сельской местности на север в сторону Румынии, меня опять накрывает тоска по школьным друзьям, от которых я уезжаю.

Наконец мы пересекаем границу и вылетаем из Бухареста в Афины. В Афинах мы пересаживаемся на самолет Olympic Air в Сидней. Когда самолет уже разгоняется на взлет, меня обуревает жуткий страх. Когда мы взлетаем, я оставляю позади жизнь, в которой у меня было свое место. В Осиеке я была счастливым ребенком. В Сомборе я повзрослела и стала сильной и уверенной в себе, несмотря на неуравновешенность и жестокость отца.

В Австралии эта девочка быстро исчезнет.

Мы все вчетвером спим на старом двуспальном матрасе на грубом полу нашей крошечной двухкомнатной квартирки. Папа, мама, Саво и я изгибаемся как можем, чтобы уместиться на тесном матрасе и попытаться уснуть. Все наше имущество – это этот матрас и холодильник, который всю ночь гудит и громко трещит. В квартире темно и холодно, и вокруг нас бегают большие тараканы.

Первую неделю в Австралии мы провели у моей двоюродной бабушки Катицы, которая живет за углом. Потом она сказала, что с нее довольно, и мы нашли это место. На прощание она подарила нам матрас и холодильник. Как беженцы мы получаем государственное пособие, но убитая квартира – единственное, что мы можем позволить себе на эти деньги.

Я пребываю в тотальном культурном шоке. С самого нашего приезда я ничего не вижу от тоски по дому. Я несчастный, потерянный 11-летний ребенок без какого-либо знания английского. Бетонный пейзаж западного Сиднея с его многоэтажками красного кирпича и безжалостным солнцем совсем не похож на дом. При этом я прекрасно понимаю, что о возвращении домой не может быть и речи.

Все первые четыре недели в Сиднее папа проводит в безрезультатных поисках теннисных кортов и тренера. Один за другим возникают препятствия, от которых глаза наливаются кровью. Никто из нас ни слова не знает по-английски, у нас нет машины, почти нет денег. Две мои ракетки так и лежат в сумке нетронутыми в углу нашей тесной квартиры.

С каждым новым днем настроение отца ухудшается. Он весь кипит от раздражения, и мы все ходим по струнке еще больше, чем когда-либо. Пока я не начну бить по мячу, его мечта не начнет осуществляться, и это создает у нас дома просто невыносимое напряжение. К тому же я чувствую, что ему тоже некомфортно в этой новой стране, что он Австралию практически ненавидит.

Но потом нам наконец улыбается удача. По пути в местную пекарню, которую держат сербы, папа видит еще одного серба, который открывает багажник своей машины. Внутри рассыпаны теннисные мячи. В глазах отца это, наверное, выглядит как россыпь неоново-желтых бриллиантов. Он воодушевленно подходит к мужчине и заговаривает с ним по-сербски.

– Моя дочь играет в теннис. У нее большой талант. Мне нужен для нее клуб и контакт тренера. Можете мне помочь?

Мужчина отвечает, что постарается. Он берет у отца наш домашний телефон и говорит, что отзвонится.

И он свое слово держит: на следующий день он звонит и дает нам номер тренера по имени Джон Уилл.

Отец встречается с Джоном – тот ему нравится. Я прихожу к нему на пробное занятие, и мы сразу договариваемся, что он будет со мной работать.

Джон невероятно приятный и добрый человек, а еще он страшно высокий. В моих детских глазах двухметровый Джон – просто великан. У него есть два корта прямо дома, на заднем дворе, в десяти минутах езды на автобусе от нашего дома в Фэрфилде. В этом своем ухоженном пригородном дворе он дает теннисные уроки и иногда проводит однодневные соревнования. Для нас это место – как оазис. Оно дарит отцу надежду.

Мы с папой встаем рано и тихо, чтобы не разбудить маму и Саво. В 5:30 мы садимся на автобус, а в 6 начинается наша с Джоном тренировка. В моей группе, кроме меня, еще пять детей. Я тренируюсь на автомате, как робот, но по мере того как поднимается солнце, замечаю, что они тренируются с удовольствием. Мне, конечно, не до этого, потому что за мной наблюдает отец. Как и раньше в клубе «Зак», он наматывает круги вдоль сетчатого забора, не упуская ни одного моего движения.

Папе так нравится Джон, что скоро я уже занимаюсь с ним индивидуально дважды в неделю после школы. Мы платим ему деньгами из нашего пособия, так что оставшихся денег нам хватает только на еду и автобус. Мама сидит с Саво, поэтому пойти работать она не может. А папа едва говорит по-английски, что очень усложняет поиск работы. Родители ни с кем не общаются. Мы не пытаемся освоиться в местной сербской диаспоре. Папа одержим одной идеей – развитием моего теннисного таланта.

Вскоре после переезда я иду в Фэрфилде в школу. В первый день мне невыносимо страшно. Я обедаю в одиночестве, забившись в дальний угол двора, и ни с кем не разговариваю, потому что не знаю английского. Меня отправляют в класс к другим детям беженцев, чтобы мы выучили язык. К счастью, он дается мне легко, и уже через несколько недель меня переводят в обычный класс.

Но я сразу вижу, что мне там не место. И хотя в Осиеке и Сомборе я была популярна и легко заводила друзей, в Сиднее уверенность меня покидает. В этой новой стране я всего боюсь и ухожу в себя. Перемены я провожу одна, обедаю одна. Школа быстро становится для меня пыткой. Меня начинают дразнить. Издеваются надо мной. У меня на подбородке родинка, и, стоит мне пройти мимо одной компании, они надо мной из-за этого смеются. Я не терплю их издевки молча – я отвечаю, говорю, чтобы они отвалили, строю им рожи, окидываю их испепеляющим взглядом. Но ничто не помогает. Несмотря на всю силу духа, которую воспитала во мне жизнь после побега из Хорватии, я впервые начинаю бояться школы. От этого мне очень грустно. Раньше я так ее любила.

Вообще, странно, что я не влилась в школьный коллектив. Фэрфилд – многонациональный район, там есть дети из Камбоджи, Африки, Вьетнама. И все же никто из них меня не принимает, и мне приходится вести жизнь изгоя, невыносимо одинокую. Но когда я возвращаюсь из школы домой, на редкие вопросы папы я всегда отвечаю позитивно: «Да, в школе все хорошо».

Хотя вряд ли его интересует моя школьная жизнь. Ему нужно только, чтобы я училась на отлично. Как и в теннисе, ему важно только, чтобы в учебе я была лучшей. Так что я никому из родителей не рассказываю, как все в школе на самом деле. У них и без меня достаточно забот – нужно обустроить новую жизнь. Школа меня тяготит, но я из-за нее не убиваюсь. Хочу ли я иметь друзей? Да, конечно, очень хочу. Но в то же время жизнь меня достаточно закалила. Когда тебе дважды пришлось бросить свой дом, а твоих знакомых, которые этого не сделали, убили, что такое насмешки каких-то там детей? Я видела и похуже.

Как только Джон начинает заниматься со мной индивидуально, мой талант повергает его в шок. В конце одной из тренировок он поворачивается ко мне и просит перевести отцу: «Ваша дочь очень сильна. Она может как следует бить по мячу».

Вскоре Джон предлагает мне сыграть на однодневном субботнем турнире, где выступают местные игроки. Мне 11, а все мои соперницы взрослые – им за 20, 30, даже 40. Часть из них играют в теннис не один десяток лет. Но некоторых я обыгрываю очень легко. Я потеряла родную страну, однако, по крайней мере, сохранила талант.