Чтение онлайн

Примета нового времени – коровы. В Афганистане – почти нигде не держали коров, корова считалась признаком очень богатого хозяйства, молоко было столь ценным – что правоверные молили Аллаха добавить им его, если оно оказывалось на столе. Англичане ничего с этим не сделали – а мы завезли сюда кавказских коров и стали продавать. Кавказские коровы – примерно в полтора – два раза меньше обычных крестьянских коров, они могут ходить по горным тропам и подниматься на задние копыта, чтобы объесть дерево. Молока они дают меньше обычной коровы, но больше козы. Козье молоко намного ценнее и дороже, но как только русские привезли коров – их стали скупать по всем деревням. Это одно из того немного в деле "завоевания умов и сердец", что реально сработало в Афганистане.

Мальчишки. В отличие от городских сверстников – необутые. В городе – мы гордились тем, что обули всех детей – а здесь ни один мальчишка не наденет ботинки даже если они у него и будут. Их надо шнуровать, в горах они проживут недолго – а пятки у местной детворы такие, что они могут запросто ходить по битому стеклу. Босоногие, в отличие от взрослых с непокрытыми головами, часто с прутиками – пастушата. У всех – на поясе небольшой нож, здесь нож дают ребенку, как только он начинает ходить. Они не учатся в школе, наверняка и Корану почти не учатся, растут как сорняк на поле. Как только водитель поставил нашу машину на ручной, и мы вышли – они моментально обсыпали нас. Особый интерес они проявляли ко мне, один из боевиков, охранявший меня дал особо настырному такого плесня, что тот полетел на землю – но ничуть не обиделся, вскочил и присоединился к остальным. Когда мы приходили в кишлаки – они вели себя совсем по-другому, они исподтишка следили за нами блестящими черными глазами, из которых нельзя было прочесть ничего. Когда мы давали им что-то – они брали это, но выражение их лиц при этом не менялось. Если мы забирали кого-то – любой мог схватить оружие и начать в нас стрелять, и если мы просто приходили, чтобы поговорить со старейшинами – любой из них тоже мог взять оружие и начать стрелять. Араб, когда ему было совсем плохо, вспоминал, как он убил маленькую девочку – та знала, где отец хранит автомат и открыла огонь по пришедшим в кишлак чужакам. А сейчас – это были обычные дети, и если я был с моджахедами – значит, я был одним из своих, и меня можно было не ненавидеть. И они с детской непосредственностью пытались прикоснуться ко мне, человеку из другого мира, с авианосцами по сто тысяч тонн, поездами на магнитной левитации и собираемой на околоземной орбите станцией для добычи полезных веществ из метеоритов. Пятьдесят с лишним лет назад – гауптман Люфтваффе, барон Гуго фон Лоссов первым ступил на поверхность Луны – а они здесь жили, как и несколько сот лет назад.

Здесь были и женщины. Они не сидели по домам, благо здесь был небольшой рынок – и они тоже смотрели на нас. Все – в черных хиджабах, здесь нет и намека на кабульских красавиц, здесь достаточно что-то не то увидеть, чтобы заиметь кровного врага. Они торговали примитивной снедью и гуманитарной помощью напополам: видимо ее привозили в село по договоренности с местными жителями, что они сами распределят ее – но какой идиот будет отдавать бесплатно, что можно продать. Вон – знакомые мешки с рисом, с мукой, большие синие канистры с керосином – налетай, покупай. Еще одно мое начинание, которое нынешний генерал-губернатор спустил в сортир. Будучи здесь наместником – первым делом я отказался от поставки сюда гуманитарной помощи. По моему поставлять в зону конфликта гуманитарную помощь и раздавать ее просто так верх идиотизма. Все ценности, что получены не в качестве платы за труд – развращают и делают невозможным нормальное становление общества. Эти идиоты привезли сюда гуманитарную помощь – и шейхи торгуют ей на базаре, и будут торговать – а так как норма прибыли стремится к бесконечности – они могут себе позволить финансировать моджахедов с прибылей. Да и моджахеды – могут объявить полученную прибыль лихвой (а как не лихва?!) и конфисковать ее себе. Скажете, не так? В Персии – мы почти сразу, через месяц с небольшим единовременно выдали вспомоществование деньгами, после чего объявили, что больше никому и никакая помощь оказываться не будет. Каждый должен работать, а пока не восстановлены заводы – есть корпус гражданской реконструкции, можно работать там и получать заработную плату, на которую можно кормить семью. Да, мы завозили продовольствие – но продавали, а не раздавали его, и большей частью – привлекая к снабжению местное купечество. Вместо того, чтобы делать его своими врагами, раздавая продовольствие даром и провоцируя злоупотребления и воровство. Очень важно – не дать людям забыть, что такое работа и деньги, полученные за труд. Иначе ничего хорошего не будет – видно на примере Афганистана.

А здесь – не слишком то дальновидные люди предпочли вступать в переговоры со старейшинами местных племен, причем разговаривать с ними как с равными. Хотя мы – держава двадцать первого века, а они – довели свой народ до века примерно семнадцатого – восемнадцатого, и держат его в нищете и убожестве. И чтобы легче было разговаривать – начали подкупать раздачей гуманитарки, точно зная, что они ее будут продавать. Раз поставляется гуманитарный рис – не надо выращивать свой. А раз не надо выращивать свой – значит, можно подработать. Фугас на дорогу подложить, обстрелять конвой. А что? Тоже деньги.

И сейчас, идя мимо обнесенного каменной стеной по пояс рынка, я видел плоды это политики, сломать которую мне так и не удалось.

Ну и мужчины.

Мужчины здесь делятся на стариков и всех остальных. Старики – неспешно смотрят на текущую перед их глазами жизнь и с достоинством ждут своей кончины. Остальные мужчины – чаще всего неопределенного возраста, рода занятий, все с оружием. Все лихие – моему нраву не препятствуй. Здесь, в этих чертовых селениях – нельзя выделить боевиков, и сказать, что вот это мирный житель, а это – бандит, боевик. Здесь любой – возьмется за оружие и будет стрелять, если будет повод или достаточная сумма денег. Мирных здесь нет.

Ворота, в которые мы зашли – были выкрашены зеленой краской – символ ислама. Во дворе – затоптанном сапогами, грязном, с глинобитными строениями – стояли несколько мужчин, без оружия. Один из них – на наших глазах зарезал овцу.

Ясно, очередной этап пути. Сидим, едим, пьем. Хоть немного согреюсь – переход по горам я могу и не выдержать…

Еда была хорошей, с мясным блюдом. Даже при Короле, при относительно стабильной власти – афганцы ели мясо лишь по праздникам, даже средний класс – сейчас, судя по тому, как афганцы вели себя за столом, мясное блюдо в обед было для них нормой. После чего – мы все улеглись, чтобы немного поспать перед переходом по горам. Легли в общей комнате, мне дали такую же овчину, как и всем. Зимой в горах холодно, что днем, что ночью…

Ближе к вечеру мы вышли. Уже светила луна и на стремительно темнеющем небе – проявлялись белые, крупные звезды. Небо очистилось, буран кончился…

Ни у одного их боевиков – не было автоматов, оружие если и было, то они несли его скрытно, скорее всего – те дешевые пистолеты, которые клепают с другой стороны границы. У всех – были одеяла, которыми они окутали себя перед переходом и большие мешки, в которых они несли купленное в городе – пакеты, майонез, чайные пакетики. Аскеров генерала Мадаева больше не было – и можно было ходить по горам относительно безопасно.

Генерал Мадаев погиб, пополнив своей смертью длинный список подозрительных смертей, какими умерли многие из тех, кто работал в Персии или с Персией – а потом действовал в Афганистане. Никто не уверит меня в том, что это трагическая случайность. Тем более, что вскоре погиб Талейников…

Мы уходили в горы. Я шел в середине колонны, на мне был тот же самодельный плащ-пончо. Последний из боевиков – волок за собой что-то типа мешковины с камнями, это примитивное, но действенное приспособление затирало наши следы.

И тут – когда поселок был уже не виден – моджахеды внезапно заговорили между собой, явно встревожившись чем-то. Промелькнуло известное мне пуштунское слово "мачайс" – пчелы.

Прислушавшись, я услышал негромкий ровный гул мотора где-то в небесной выси, отражающийся от стенок ущелья. Первый раз – я слышал это при таких обстоятельствах. Небо очистилось – и ударные беспилотники тут же вылетели на охоту. Террористы звали их пуштунским словом "мачайс" – пчелы.

Заметил – нет?

– Идите дальше… – сказал я, следя за голосом – они не нанесут удар. Они не видят оружия у вас, не имеют права…

Шедший позади меня моджахед толкнул меня в спину

– Иди…

Шейх сидел у выхода из пещеры, на небольшом коврике, красочно разукрашенном, таком, какой кладут на спину верблюдов. Он сильно постарел по сравнению с теми немногочисленными снимками, которые у нас были и на основании которых велся его розыск. Борода и волосы – белые как снег, редкие, тонкие, на голове – вместе традиционного паколя или чалмы – черная спецназовская шапочка, раскатывающаяся в маску, удобная и теплая, как у рядового бойца. Я знал, что, по крайней мере, один раз – по нему стрелял снайпер, но ему удалось выжить. Как – я не знаю. Возможно, просто неправильное опознание…

С первого взгляда я понял, что шейх болен и болен сильно. Пергаментная, нездоровая, желтая кожа, как бумага. Это от почек. Посадил почки от долгих ночевок на холодной земле, тут даже туристический коврик не спасет, и костер разжечь нельзя – беспилотник тут же увидит тепло. И теперь моча поступает в кровь, отравляя организм – это называется нефрит. Два три года максимум, после чего миллион никому платить не придется. Аллах заберет его. Для меня это плохо, возможно, что шейх и в самом деле решил разменять свою жизнь на мою.