Чтение онлайн

Скорее всего, та самая настоятельница, про которую говорили нам.

— Очнулась, девочка, — голос тихий и мягкий звучит рядом. Но вмиг он становится строже и жестче: — А теперь, коли тебе лучше, рассказывай, кто вы есть. И только правду. Давеча люди князя приезжали, спрашивали про двух девиц. Да больно вы под описание похожи. Так что если надеешься на мою помощь, лучше не ври.

Закусываю губу, сильно, до боли. Сознание мое мечется и ищет верный выход.

Довериться, рассказать правду, или попробовать выкрутиться?

Но что-то внутри подсказывает: не получится. Ничего не выйдет, если не признаться. Только честностью я смогу расположить настоятельницу и надеяться на помощь.

— Меня зовут Ольга, — говорю острожного, взвешивая каждое слово. Поднимаюсь на локтях, ощущая ноющую боль на коже спины. Раны зажили, но еще тянут.

С голосом дела обстоят тоже лучше — насколько помню, у прежней Ольги был тонкий девичий голосок, у меня же сейчас чуть хрипловатый. Но в целом все сносно. Вот только глаза… Не пойму, то ли в келье так темно, то ли зрение меня по-прежнему подводит.

Фигура настоятельницы сливается с тенями, лишь белое ее лицо, изборожденное морщинками, что теплыми лучиками ползут от ее глаз, выделяется на чёрном фоне ее одеяния. От неё веет незримым внутренним спокойствием и теплом.

— Князь Всеслав, чьи люди, должно быть, ищут меня — мой муж, — продолжаю я свою речь. И с каждым словом, открывая правду, мне будто становится чуточку легче. — Муж, с позволения которого меня отравили. И он сам хотел меня добить. Лишь чудом нам удалось сбежать. Мне и девочке, что пришла со мной, моей сестре Злате.

О том, что наши души попали, по сути в чужие тела из другого мира, молчу. Как и о неожиданной силе, что проснулась во мне в момент, когда князь напал.

С этим мне и самой не мешает для начала разобраться.

— Правда очищает душу, верно, Ольга? — слышу тихий голос настоятельницы и киваю в ответ. — Гонцы от князя вам в монастыре не страшны. Вы с сестрой можете остаться в нашей обители трудниками сроком на одну зиму. Захотите — станете послушницами. Ежели нет — уйдете с миром.

Так нас со Златой приютили под крышей женского монастыря.

Нас оставили в качестве трудниц, дав срок ровно год. По истечении этого времени мы могли остаться в стенах монастыря, но уже в качестве послушниц, приняв постриг. Либо же уйти в мирскую жизнь, как здесь говорили.

Поначалу жизнь в монастыре давалась нелегко, особенно Лизе. В силу своего возраста ей трудно давались ежедневные молитвы, утренние и вечерние службы.

Помимо этого, у каждого трудника было свое послушание. Лиза обычно помогала накрывать столы для монахинь, а затем убирать.

Я же днем пропадала на огороде, что раскинулся среди стен монастыря и наряду с маленьким хозяйством кур и коз, был главным поставщиком пропитания для жителей монастыря.

Свободное время, если такое оставалось, мы проводили с Лизой в крохотной библиотеке: так хранились рукописные и печатные книги, рассказывающие в основном о жизни святых.

Среди послушниц монастыря грамоте мало кто был обучен, а потому мы с дочкой усердно трудились, распознавая незнакомые буквы. Кто знает, как наша жизнь сложится вне стен обители? А у грамотного человека всегда больше очков. Так рассуждала я, заставляя Лизу корпеть над манускриптами.

В один из таких дней, когда мы с дочкой, склоняем головы, читаем, как вдруг дверь в библиотеку распахивается и входит сестра Агафья, та самая, что открыла нам ворота монастыря.

— Ольга, помощь твоя нужна, — коротко бросает она.

Агафья, как и многие монахини, немногословна. И со стороны может показаться, что груба. Впрочем я, привыкнув к такой манере общения, понимаю, что за строгость эта не обидная. Скорее, во благо.

— Матушка в дальней пристройке велела разобраться: что получше разобрать, ненужное — сжечь. По весне кур ещё купим, будем им жилище.

Я не спорю: надо, значит надо. Хозяйство — это способ выживания в монастыре. Иду за Марией, оставив Лизу с книгами.

Небольшая пристройка оказывается полна всякого рода хлама: здесь и тюки с соломой, и старые подрамники, и большие сломанные кадушки из-под солений, коих в монастыре заготавливают в больших количествах.

Мы начинаем вытаскивать из пристройки все это добро, сортируя его в две стороны: то, что может пригодится, и то, что точно не понадобится.

И тут у одной из стен я замечаю интересное приспособление.

— Агафья, а это что такое, знаешь? — обращаюсь к монахине.

— Как же не знать! Прялка! Была у нас сестра Досифея, уж умела она такие ткани прясть. Да только машина сломалась, а умельцев, чтоб починить ее, нет. Да и не в чести это: у простого народа труд отбирать. Так и все бабы-прялки без работы останутся!

Поворчала Агафья, да принялась за работу. А я призадумалась.

— Давай мы прялку пока трогать не будем, — прошу я монахиню. — Я к матушке схожу, есть у меня одна идея.

Впрочем, поначалу идея моя не сильно нравится матери-настоятельнице.

— Хочешь прялку восстановить? А дальше что? — хмурит она брови.

— Как что? Ткань делать будем, тонкую и мягкую, да продавать. За нее хорошие деньги выручить может будет.

Все же было просто и выгодно: отчего матушка будто сердится?

Правда, пока я вовсе не понимаю, как восстанавливать сломанную прялку. Но есть уверена: справлюсь. Все силы положу, но сделаю.

— Хлопотно это и долго. Ты девушка здоровая, сильная. И силы будешь растрачивать на что? Лучше огородом занимайся: там от тебя больше проку. Вы через год уйдете, — матушка не спрашивает, утверждает.

И я не спорю: ведь и правда уедем с Лизой. Монастырь мне нравится, но оставаться здесь на всю жизнь? Едва ли мне этого хотется для себя и дочки.

— Так вот уйдете вы. А прялка что?

— Продать можно будет. Опять же выгода. Или на скот поменять.

— Да где у нас такие богатеи?

— Найдутся, — уверенно отвечаю. А если нет — я и сама выкуплю, подумалось мне. — За огород не переживайте. Я работать буду честно. А с прялкой заниматься ночью.

На таких условиях матушка дает разрешение и благословение.