Чтение онлайн

Как-то раз он наконец услышал его: кучеру, грубо потребовавшему от Сюзанны, чтобы та отошла в сторону с проезжей части, она ответила таким изощренным ругательством, что шевалье безмерно удивился, как это подобные грубые слова могли сорваться со столь прекрасных губ. Однако данный инцидент дал ему повод заговорить с девушкой.

– Этот грубиян, пожалуй, искалечил бы вас, если бы вы не сумели так ловко увернуться…

– Мне кажется, мсье, что я не имею чести быть с вами знакомой, – ответила Сюзи, тут же припомнив занятие в монастыре урсулинок, на котором ее учили, каким образом следует отвечать на реплики незнакомцев.

– Именно так, мадемуазель, и я – поверьте мне – очень об этом жалею! Антуан Карро, шевалье де Лере, к вашим услугам…

– У меня, мсье, нет привычки ввязываться в разговоры посреди улицы!

– Не соизволили бы вы все-таки поговорить с тем, кому всего лишь хочется еще немного послушать, как звучит ваш голос?

– Соизволила бы, если бы не опасалась, что вы примете меня за какую-нибудь шлюху!

– Шлюху! И как вам такое пришло в голову! Если бы вы были той, кого вы сейчас упомянули, вы в данное время суток находились бы в том месте Парижа, где живет его высочество регент! Я по вашему ангельскому выражению лица вижу, что вы самая что ни на есть порядочная девушка. Вы ведь дочь славного господина Трюшо, который торгует тканями дальше по этой улице, да?

– Это верно, я его дочь.

– Если быть откровенным, то я должен вам признаться, что интерес к вам возник у меня еще тогда, когда я увидел вас впервые. Мне, кстати, показалось, что и вы не всегда смотрели на меня с пренебрежением…

Сюзи снова двинулась вдоль по улице, стараясь не смотреть на этого мужчину, который шагал с ней рядом, слегка наклонившись в ее сторону, чтобы можно было и любоваться ее милым личиком, и слышать, что она говорит, ибо разговаривала она едва ли не шепотом. Она показалась ему довольно странной, эта девушка, потому что всего минутку-другую назад она очень грязно выругалась, а теперь вела себя как барышня, только что закончившая свое обучение в монастыре.

Они продолжали разговаривать, шагая по улице Бельшас, однако инициатива в этом разговоре всецело принадлежала шевалье. Девушка удержалась от того, чтобы признаться ему, что и она с интересом наблюдала за ним, когда видела, как он заходит в особняк Жозефа Бонье де ла Моссон или же выходит из него.

Шевалье де Лере шел рядом с Сюзанной Трюшо до улицы Иллерен-Бертен – а точнее, до порога лавочки господина Тале, в которую Сюзи направлялась, чтобы подвести в ней баланс доходов и расходов.

Таким был их первый разговор, который стал началом их отношений и после которого они периодически встречались друг с другом на улице в течение нескольких месяцев, не осмеливаясь при этом заговорить. Для Сюзанны этот человек был третьим мужчиной, с которым она в своей жизни общалась, после ее отца и монастырского садовника Тротиньона (монастырского исповедника она к числу мужчин не относила). Если первый из них вызывал у нее презрение, второй – уважение и дружеские чувства, то этот третий сначала вызвал у нее интерес, а затем – после того как он пообщался с ней, – и некоторое волнение. Счетам продавца золотых и серебряных изделий и аптекаря в этот день пришлось пострадать от охватившей ее задумчивости: она сделала меньше операций сложения, чем было необходимо, и допустила множество ошибок при вычислениях. Оба лавочника впоследствии выразили ей по этому поводу свое неудовольствие.

Однако она и дальше продолжала пребывать в новом для нее и довольно приятном расположении духа. Ласковые взгляды шевалье, его элегантность, его голос и его шутливые слова – все это поднимало ей настроение и волновало ее плоть. Ей припомнились разговоры, которые они вели с Эдерной после чтения отрывков из запрещенных книг вдали от глаз и ушей монахинь-урсулинок: ее подруга-бретонка побаивалась мук любви, а она, парижанка, долгое время мечтавшая быть мальчиком, надеялась когда-нибудь познать эти муки, ибо она полагала, что они таят в себе нечто восхитительное. Сейчас этой ее подруги – одной-единственной в ее жизни подруги – ей не хватало так сильно, как никогда раньше. Ей хотелось бы поговорить с ней о том, откуда могло возникнуть охватившее ее волнение. Ей хотелось бы найти для этого волнения правильное название.

Она попыталась себя образумить: у этого благородного господина не было абсолютно никаких оснований для того, чтобы всерьез заинтересоваться такой девушкой, как она, то есть дочерью уже почти разорившегося торговца, отнюдь не отличающейся изяществом, поскольку ей приходилось носить лишь одежду, доставшуюся от мачехи, – поношенную одежду, которая была ей велика. Она, безусловно, никогда не была кокеткой, но с тех пор, как у нее появилась возможность смотреть на себя в зеркало, она могла лично убедиться в том, что у нее идеальное телосложение и очень красивое лицо. Однако эти природные данные сводились на нет ее манерой поведения, ее речью, убогостью ее одежды, неприглядностью ее прически и отсутствием возможности уделять должное внимание своей внешности.

Мартина, которая когда-то была ее кормилицей и сохранила привязанность к ней, не могла не заметить этого изменения в ее расположении духа, поскольку они спали на одной кровати в комнатке под лестницей. Большую часть времени, занимаясь какой-нибудь грязной работой или же обучая своих сводных братьев, Сюзи была насупившейся и зачастую раздражительной, и даже маленькому Жану-Батисту не удавалось заставить ее сердитое лицо расплыться в улыбке. Однако в один прекрасный день она неожиданно изменилась. Если она видела, что вокруг нее никого нет (во всяком случае, никого из тех, на кого стоит обращать внимание), она начинала мурлыкать под нос модную песенку, которая витала повсюду в воздухе Парижа – как витали в нем затхлый запах сточных канав и аромат цветов, распустившихся в садах.

То, что заметила Мартина, не ускользнуло и от внимания госпожи Трюшо, и она как-то раз вспылила:

– Ваша веселость – весьма неуместна, мадемуазель, а песенки, которые вы то и дело напеваете, противно слушать! Подготовьтесь-ка лучше к богослужению и ведите себя сдержанней!

Сюзи назло своей мачехе спела первый куплет еще одной песни, которая в то время пользовалась большим успехом и при королевском дворе, и во всем Париже:

– Перестаньте произносить эти мерзости, а иначе ваш отец вас строго накажет! – заорала мачеха.

– Позвольте сообщить вам, мадам, что автором этих мерзостей был аббат!

Между мачехой и падчерицей нередко случались подобные стычки, однако в этот день – в силу того, что на душе у Сюзанны было легко и радостно, – ссора едва не вызвала у нее приступ веселья.

Ее настроение, однако, ухудшилось в последующие дни, когда она потеряла надежду снова увидеться с молодым шевалье. Она его подкарауливала, но больше уже не видела, чтобы он выходил из особняка Жозефа Бонье де ла Моссон. Ей не было – и не могло быть – известно, что секретарь главного казначея провинциальных штатов Лангедока отправился вместе со своим покровителем в его владения. Она ведь даже не знала, что шевалье был личным секретарем этого богатого дворянина, который приютил того в своем доме. По правде говоря, она вообще о нем знала только то, что его зовут Антуан Карро де Лере, что он шевалье и что он ей нравится!