Чтение онлайн

– А разве нас всех не ждет именно такая судьба? Я должна повиноваться отцу и помогать своим ближайшим родственникам!

– А если этот мужчина окажется старикашкой?

– Я надеюсь, что его доброта по отношению ко мне заставит меня позабыть о его возрасте!

– А если… если он окажется Синей Бородой?

– Поверь мне, я не стану совать нос ни в какие таинственные каморки!

– А если он окажется распутником?

– Я буду очень снисходительной, но сумею указать ему правильный путь в жизни…

Этим двум воспитанницам монастыря урсулинок было довольно трудно выработать четкое представление о том, что может представлять собой сильный пол. Из его представителей они встречали в монастыре только садовника Тротиньона и кучера, который регулярно проходил или проезжал мимо них. Обоим этим мужчинам перевалило за пятьдесят, и они были всецело заняты своей работой. Они были в какой-то степени всего лишь предметами мебели, и монахини могли не бояться, что присутствие этих мужчин как-то подогреет воображение девушек. У девушек, однако, выработалось определенное представление о том, какой может быть любовь между мужчиной и женщиной, благодаря листкам, которые они давали читать друг другу и которые хранили под одеждой – а точнее, под нижними юбками. Эти листки содержали отрывки из романов Мадлен де Скюдери [21] и античных трагедий, в которых взаимное влечение между мужчинами и женщинами описывалось как одновременно и восхитительная, и трагическая неизбежность. Главный грех среди всех грехов. Эдерна уже заранее открещивалась от мук, с которыми сопряжена любовь, пусть даже и, возможно, упоительных. Сюзанне же, наоборот, хотелось познать эти муки, однако она не могла даже представить, как это сделать и когда.

– До того, как мне исполнилось пятнадцать лет, я готова была отдать десять лет своей жизни за то, чтобы стать мальчиком, – призналась она своей подруге. – А сейчас мне кажется, что мой пол не позволит мне испытать удовольствие и овладеть знаниями, которые, как мне представлялось раньше, предназначены только для мужчин.

Монахини, полагавшие, что смогут усмирить Сюзанну, в действительности еще больше закалили ее характер.

– Мое самое большое желание заключается отнюдь не в том, чтобы целиком и полностью отдать себя во власть капризов любви, – также призналась она своей подруге. – Чего мне хотелось бы прежде всего – это увидеть море, о котором ты мне так много рассказывала…

– Ну, тогда отправляйся в Сен-Мало и, когда будешь стоять там на одной из крепостных стен, вспомни обо мне. Если встретишь господина Дюге-Труэна, поприветствуй его от моего имени. Не забудь также заехать в родовой замок семьи Бонабан и познакомиться с его обитателями. Моему отцу и моему брату известно о твоем существовании, я писала им о тебе, и они знают, что ты для меня – даже больше, чем сестра.

Они мечтали вдвоем обо всем том, что скоро сможет увидеть Сюзи за пределами монастыря. Однако в течение трех месяцев отсрочки момента разлуки они обе часто приходили в отчаяние от осознания того, что им все-таки придется расстаться. Эдерна не раз и не два смахивала ладонью слезу, покатившуюся по ее щеке. Сюзи же никогда не плакала. Она вообще никогда не выказывала своего горя слезами – как будто мать-природа не наделила ее способностью плакать! Она не пролила ни одной слезинки даже тогда, когда покидала отчий дом в возрасте всего лишь восьми лет. Она не стала обливаться слезами, когда ее вырвали из рук Мартины, любимой кормилицы. Она не плакала, когда ее били плеткой (а такое наказание за девять лет пребывания в монастыре ей назначали превеликое множество раз). И уже тем более те или иные унижения никак не могли заставить разрыдаться.

Она не проронила ни одной слезинки даже тогда, когда расставалась с Эдерной.

Их прощание было сдержанным, тем более что при нем присутствовали сестра Анжелика из монашеского ордена Священного Сердца Иисуса и первая помощница аббатисы, которая процедила что-то сквозь зубы в качестве благословения. Девушки не стали обниматься (поскольку в монастыре это считалось неприличным), а просто пообещали друг другу когда-нибудь снова увидеться.

Монахиня-привратница проводила «паршивую овцу» до комнаты, где принимали посетителей монастыря. Там ее ждала Мартина, которая тут же бросилась к «дорогому ребенку», которого она, впрочем, с трудом узнала: восьмилетняя девочка превратилась в семнадцатилетнюю девушку. Та машинально отпрянула от своей бывшей кормилицы, не позволяя ей уж слишком открыто проявлять нежность. Зайдя затем за ширму, она сняла платье из саржи и чепец из того же материала и натянула поношенную одежду, которую принесла ей Мартина. Одежда эта представляла собой протертую едва ли не до дыр юбку и чрезмерно узкий лиф, который сдавливал ее девичью – то есть еще даже толком не сформировавшуюся – грудь. Эти вещи принадлежали ее мачехе. Сюзи надела шляпку из тонкого батиста, но из вредности оставила волосы распущенными и ниспадающими на плечи.

Монахиня-привратница открыла дверцу, и через нее вышла сначала Сюзи, а затем ее бывшая кормилица. Затем они пошли прочь широкими шагами.

– Ваш отец решил не нанимать никакого транспорта, – сообщила Мартина, – а потому нам придется добираться пешком.

Это отнюдь не расстроило Сюзанну, которая за последние несколько лет очень соскучилась по долгой ходьбе. Они преодолели расстояние в три лье за три часа. Мартина всячески пыталась завязать разговор, но Сюзи не проронила ни слова. Все, что она видела и слышала вокруг, казалось ей удивительным: уличный шум; снующие взад-вперед люди; многочисленные кареты, которые очень часто полностью загромождали проезжую часть улицы; запах гнили, витавший в воздухе там, где щелкали кнутами кучера и где звучали уже давно забытые Сюзанной ругательства.

Сюзанне попадались навстречу ватаги мальчишек – сопливых, изголодавшихся и сквернословящих. Она также встречалась взглядом с мужчинами: с бесстыжим стекольщиком, которому, однако, не удалось заставить ее покраснеть; с расфуфыренным маркизом, высунувшим голову в окно своей кареты и одарившим Сюзанну улыбкой, на которую она никак реагировать не стала; с кавалеристом, который слегка пригнулся к шее своего высоченного коня и на которого она презрительно посмотрела.

В этот последний день декабря 1715 года Сюзи, пройдя по улице Бельшас, вышла на улицу Сен-Доминик, которую она покинула девятью годами ранее, и не узнала ее.

Тогда, девять лет назад, проезжая часть регулярно превращалась в клоаку из-за строительных работ, которые велись по всей ее длине. Было слышно, как свистят рабочие, стучат молотки, шуршат мастерки, фыркают ломовые лошади и скрипят колеса повозок, перевозящих каменные глыбы, плитки кровельного сланца и дубовые балки. Посреди всего этого хаоса, пыли и грязи дом торговца сукном выглядел очень даже солидно. Теперь же ситуация изменилась: хотя и сейчас множество строительных рабочих все еще трудились над новыми сооружениями, слева и справа от проезжей части уже красовались элегантные и импозантные особняки, которые представляли собой весьма престижные жилища и которые выстроились своими фасадами строго по одной линии. За многими из них находились сады, сменившие пустыри, где Сюзи слонялась когда-то с детьми, которых родители еще не привлекали к какой-нибудь работе.

Теперь до самого монастыря монахинь из ордена Гроба Господня проезжая часть улицы была выложена булыжником, канавы для стока нечистот – вычищены, а в конюшнях виднелись ухоженные лошади и множество карет, украшенных гербами их владельцев.

На их фоне дом торговца сукном выглядел жалкой лачугой. Его стены, представлявшие собой деревянный остов с промежутками, заложенными кирпичной кладкой, источили жучки-паразиты, штукатурка потрескалась и кое-где обвалилась, а крыша просела. В окнах не хватало свинцовых вставок, при помощи которых держались стекла. Под навесом не было видно ни лошадей, ни какой-либо повозки. Во всем этом чувствовался упадок.

В лавке тканей сильно поубавилось, и уже не было видно ни суетящихся продавцов, ни клиентов, ни хотя бы кота.

Сюзи с трудом узнала свою мачеху в располневшей телом и лицом женщине, от прежней внешности которой не осталось ничего, кроме вечно нахмуренных бровей и поджатых губ. Вокруг нее крутилось пятеро детей (четыре мальчика и одна девочка), старшему из которых было лет двенадцать, а младшему – не больше пяти. Сюзи не знала о существовании этого малыша, который сейчас, по-видимому, испугавшись появления незнакомки, вцепился в юбку своей матери.

– Итак, мадемуазель, ваше поведение – настолько безнравственное, что даже урсулинки не выдержали вашего присутствия? – съехидничала мачеха вместо того, чтобы поздороваться.

Детишки вокруг нее оживились и, морщась, уставились недоверчивыми взглядами на свою сводную сестру, которую они либо уже позабыли, либо вообще никогда не видели.

– Мадам, благодарна за ваш комплимент, – сказала в ответ Сюзи, делая небольшой реверанс, которому ее научили в монастыре. – Вы, я вижу, в мое отсутствие время зря не теряли!