Чтение онлайн

Итак, на этом я ставлю точку в старых записях, но дополню их одной мыслью, которая пришла мне только сейчас, через двадцать с лишним лет.

Сегодня, спустя два десятилетия, я, наоборот, говорю о Хлебникове все реже. Почему так происходит, я и сам до конца не понимаю.

Вероятно, потому, что Хлебников, насколько я могу судить, гораздо больше того, что о нем можно рассказать.

Шкловский называл его чемпионом, Якобсон считал величайшим мировым поэтом ХХ века; Тынянов говорил, что он «присутствует как направление»; Марков называл его Лениным русского футуризма [18] ; Рипеллино [19] видел в нем поэта будущего. На мой взгляд, все они правы, и в то же время, думаю, каждый из них в чем-то ошибается, потому что Хлебников – это нечто большее.

Меня Хлебников неизменно потрясает: он настолько грандиозен, в нем такая мощь, что иногда о нем даже страшно говорить: у меня нет уверенности, что я вообще могу объяснить, кто он такой на самом деле.

Погружаясь в Хлебникова, я обретал зрелость.

Сколько раз за эти годы в памяти всплывал «Закон качелей»:

И как часто, когда я приезжаю в Россию и первым делом смотрю на небо, мне вспоминаются эти строки Хлебникова:

И сколько раз, когда я думал о Тольятти и Батталье, на память приходило начало стихотворения Хлебникова: «Девушки, те, что шагают // Сапогами черных глаз // По цветам моего сердца».

Так оно и бывает: они вышагивают туда-сюда, и все у них хорошо.

А сколько раз, когда у меня внезапно менялось настроение, я вспоминал слова Хлебникова, что начиная с ХХ века уже мало просто вести дневник – нужно вести точный реестр [20] .

И записную книжку, которую я всегда ношу с собой в рюкзаке, я так и называю: реестр.

Я всегда хожу с этими несовременными реестрами родом из ХХ века: электронному ежедневнику я предпочитаю бумажный, ведь так приятно лишний раз сказать: «Я не взял с собой ежедневник».

Такая глупая фраза из ХХ века, анахронизм, но она мне нравится.

В конце февраля в Лейденском университете в Нидерландах был отменен показ шедевра Сергея Эйзенштейна «Броненосец Потёмкин» во избежание дискуссий, связанных с ситуацией на Украине.

Одновременно в Испании запретили показ «Соляриса» Тарковского, а в Литве решили не показывать документальный фильм о Велимире Хлебникове, царствие ему небесное, – о поэте, написавшем стихотворение «Отказ». Вот оно:

Мальчишкой, когда я позволял себе какие-нибудь шалости и огорчал маму, она говорила: «Паоло, как ты до такого докатился!»

Вот и мне в те дни все время хотелось спросить: «Люди, как мы до такого докатились?»

Несколько дней спустя Кардиффский филармонический оркестр убрал из программы концерта увертюру Чайковского «1812 год», посчитав ее исполнение «неуместным в такой момент».

Узнав об этом, я окинул взглядом свои русские книги и спросил себя: «Что мне сделать, чтобы быть хорошим европейцем. Выбросить их?»

Когда чуть позже в миланском театре одна милейшая журналистка спросила меня, какая роль отводится сейчас работникам умственного труда, я ответил: «Я рад, что вы задаете мне этот вопрос. Несколько лет назад похожий вопрос задали великому русскому поэту Иосифу Бродскому, на что он ответил: „Писать хорошо“. Это трудная роль», – сказал я.

В середине апреля я был в Милане. Прочитав лекции, я поехал обратно на вокзал, откуда отходил поезд в Болонью. Чтобы попасть на платформы миланского вокзала, нужно отстоять очередь и показать билет. А случилось так, что за несколько дней до этого я стал обладателем золотой карты «Трениталии» [21] .

Как я до этого докатился? Золотая карта «Трениталии»…

И вдруг я обнаружил, что на вокзале есть боковой вход, но тех, кто пытается через него пройти, как правило, останавливают и отправляют обратно в очередь. Однако если вы подходите и на вопрос «Первый класс?» отвечаете: «У меня золотая карта», то перед вами расступаются и, произнеся «пожалуйста», пропускают, даже не попросив предъявить билет или карту.

И мне такое положение вещей нравится.

В первый раз я приехал в Россию в 1991 году, через несколько месяцев после открытия «Макдоналдса» в Москве. Я пошел в московский «Макдоналдс». Там тоже было два входа: один для русских – к нему вела длинная очередь, другой для иностранцев – без очереди. Я прошел через вход для иностранцев, сгорая от стыда, словно что-то украл.

Сейчас мне уже не стыдно.

Мне это нравится.

Мне нравится иметь привилегии.

Это вам не: «Мне мало надо! Краюшку хлеба и каплю молока» и так далее.

Садясь в поезд, я вспоминал одну фразу из спектакля под названием «Попросите меня одеться как итальянец, и я не буду знать, что надеть», который уже несколько лет мы показываем с актером и режиссером Никола Боргези.

В одной из сцен речь идет о том, что был такой знаменитый француз, великий писатель Стендаль, который очень любил Италию. Особенно ему нравилось, что итальянцы в те времена не стыдились быть бедными.

Когда я впервые прочитал об этом у Стендаля, то вспомнил свою бабушку. Она рассказывала, что у них дома было хоть шаром покати, а когда кончались деньги, они устраивали праздник, и она не стыдилась того, что выросла в нищете – она словно оправдывала ее, свою бедность, и, когда разговаривала, ее голос менялся, а тон утверждал: «Вот она я, видишь? Я тоже имею право быть здесь, верно? Как и ты» (внимательные читатели помнят начало этой книги).

Я думал о том, что после рождения Баттальи мне, наоборот, было бы стыдно быть бедным, я не хочу, чтобы Батталья в чем-то нуждалась.

Интересно, что подумал бы обо мне Стендаль.

Моя бабушка Кармела Стендалю понравилась бы. А вот я – вряд ли.

И по дороге домой я размышлял, что можно рассказать о жизни Анны Ахматовой сейчас, в 2022 году, сидя в этом поезде, который пересекает Паданскую равнину, находясь в этой произвольной точке на территории, именуемой Западом. Рассказать о символизме, акмеизме, кларизме [22] , адамизме [23] , имажинизме, футуризме, эгофутуризме, кубофутуризме, лучизме [24] , центрифугизме, фумизме [25] и многих других -измах, которые росли как грибы в первые десятилетия ХХ века в Москве и Петербурге; рассказать о Париже и Модильяни, Первой мировой войне, революции, «Цехе поэтов», материнстве, разводе, расстреле бывшего мужа; о кабаре «Бродячая собака»; о друге, который так читал свои стихи, что казалось, «будто лебедь взлетает над всеми» [26] ; о том друге, который ходил по московским домам и читал антисталинское стихотворение, а потом говорил: «Если дойдет, меня могут… расстрелять!» [27] ; об аресте этого друга, о телефонных звонках из Кремля; об аресте сына, очередях перед самой большой тюрьмой в Советском Союзе [28] ; о поездках в Москву, прошениях, разводах, расстрелах, коммуналках, Фонтанном Доме, Второй мировой войне, блокаде Ленинграда; о патриотических стихах, исключении из Союза писателей, о самиздате, микрофонах в доме, о страхе; о петербургском трамвае, о том, как одолеть пешеходу длинный Невский проспект; о славе, об отчаянии, о ее ужасной и одновременно чудесной жизни – чтобы рассказать обо всем этом из настоящего, в котором нам тоже приходится думать о гибели людей и переживать боль, имея в кармане золотую карту «Трениталии», чтобы справиться с нелегкой задачей, которую Бродский называл «писать хорошо», нужна одна простая вещь: быть хорошим.