Невероятная жизнь Анны Ахматовой. Мы и Анна Ахматова
Шрифт:
Русский писатель Николай Лесков вспоминает случай, как одна дама призналась ему, что изменила мужу. Она спрашивала у Лескова, следует ли ей открыться и рассказать супругу об измене. В ответ писатель спросил у нее: «А вы его любите?»
Она задумалась, а потом сказала: «Крестьянки наши не говорят: «он меня любит»; они говорят: «он меня жалеет». Слово любить-жалеть, – заключила дама, – значит: любить в обыденном смысле».
И, на мой взгляд, это тоже объясняет, что такое быть хорошим: когда ваша жена или ваш муж не только любят вас, как могут, но и – по умолчанию – обязательно жалеют.
Если вернуться к теме повседневной жизни, не могу не вспомнить одну мысль, которую услышал как-то по радио в программе «Люди и пророки» (она мне очень нравилась, когда ее вела Габриэлла Караморе). Однажды у падре Энцо Бьянки спросили, молится ли он каждый день, на что он ответил: «Самые важные вещи – те, что мы делаем каждый день», – это к слову о повседневной жизни. И, хотя сам я не молюсь и не верю в Бога, я думаю, он прав.
Что я хорошо усвоил – а пожил я уже немало, мне почти шестьдесят – и это только подтвердилось в последние годы, убедив меня окончательно: мой самый большой враг – я сам.
Применительно к проблеме добра это означает, что, пока я сохраняю внутреннюю чистоту, никакая внешняя грязь мне не страшна. Звучит странно, я знаю, но такова реальность.
А еще я знаю, что у моей дочери в голове гораздо меньше всякого хлама, чем у меня.
Моей дочери семнадцать лет, и ее не нужно убеждать сортировать мусор – она и так это делает.
Ее не нужно было уговаривать делать прививки – она сама их требовала.
Ее не приходилось разубеждать в превосходстве белой расы, в том, что люди разных рас не хуже и не лучше других, – она это знала, потому что у нее в классе учатся дети со всех концов света, и она никогда не была расисткой, а я был.
Не могу обойти и тот факт, что для меня, как и для Дзаваттини, нормально быть пессимистом, но все время забывать об этом – потому что у меня есть такая дочь. В ней нет ничего особенного (то есть, на мой взгляд, она необыкновенная, но я сужу субъективно), подавляющее большинство ее друзей точно такие же, у них гораздо больше порядка в головах, чем у нас.
5.7. A mor
Ахматова говорит о состоянии, для которого у меня нет названия. На пармском диалекте оно звучит как «а мор».
Она описывает его так:
Умеет так сладко рыдать В молитве тоскующей скрипки, И страшно ее угадать В еще незнакомой улыбке.5.8. Грусть
«Грусть была действительно наиболее характерным выражением лица Ахматовой. Даже когда она улыбалась», – писал Анненков.
В 1912 году, когда Анне было двадцать три, вышла ее первая книга стихов, которую она назвала «Вечер», словно книга была последней. Они с мужем решили поехать в Италию, ее любимую Италию. А через много лет, вспоминая то время, она напишет:
«Эти бедные стихи пустейшей девочки почему-то перепечатываются тринадцатый раз (если я видела все контрафакционные издания). Появились они и на некоторых иностранных языках. Сама девочка (насколько я помню) не предрекала им такой судьбы и прятала под диванные подушки номера журналов, где они впервые были напечатаны, „чтобы не расстраиваться“. От огорчения, что „Вечер“ появился, она даже уехала в Италию (1912 год, весна), а сидя в трамвае, думала, глядя на соседей: „Какие они счастливые – у них не выходит книжка“».
5.9. Успех
«Вечер» пользуется успехом, все его хвалят.
Через десять лет после выхода «Вечера» критик Борис Эйхенбаум напишет: «Десять лет минуло с того дня, когда мы увидели первую книгу стихов Анны Ахматовой… Мы недоумевали, удивлялись, восторгались, спорили и, наконец, стали гордиться».
Гумилёв, до этого считавший Анну в некотором смысле своей ученицей, теперь всячески ее поддерживает.
Их романтические отношения потерпели крах, но их творческий союз, то, как они, оба поэты, уважали, высоко ценили и помогали друг другу, – это было достойно восхищения. Ахматова и слышать не хотела о Дмитрии Мережковском и Зинаиде Гиппиус, очень влиятельных в то время, потому что они скверно обошлись с Гумилёвым. Выставили его на посмешище.
А вот как муж и жена Анна и Николай, напротив, не хотели ни помогать друг другу, ни жалеть.
Поэзия не самый надежный источник биографических фактов, но, по мнению многих биографов, как минимум одно стихотворение из «Вечера» навеяно ссорой Ахматовой и Гумилёва.
Сжала руки под темной вуалью… «Отчего ты сегодня бледна?» – Оттого, что я терпкой печалью Напоила его допьяна. Как забуду? Он вышел, шатаясь, Искривился мучительно рот… Я сбежала, перил не касаясь, Я бежала за ним до ворот. Задыхаясь, я крикнула: «Шутка Все, что было. Уйдешь, я умру». Улыбнулся спокойно и жутко И сказал мне: «Не стой на ветру».Должно быть, жить с Ахматовой было нелегко. Как и любой из нас, к слову сказать, она умела быть доброй, ей очень нравилось делать подарки. Однажды, получив гонорар за переводы, она подарила автомобиль Алексею Баталову [34] , у родителей которого подолгу жила в Москве, и это в пятидесятые годы, когда личных машин в СССР почти ни у кого не было! (Не могу не отметить, что в Советском Союзе, при всех его недостатках, переводчикам платили очень хорошо.)
Анатолий Найман пишет, что Ахматова часто повторяла: «Добро делать очень трудно; зло делать просто, а добро очень трудно».
34
По воспоминаниям Алексея Баталова, Ахматова отдала ему тогда весь гонорар, чтобы он смог купить себе костюм и приодеться, – по возвращении из армии его гардероб ограничивался старой шинелью. Но по дороге в комиссионный магазин он зашел на авторынок, где продавали подержанные машины. Денег, полученных от Ахматовой, хватило как раз на старенький «москвич».
Как и все мы, она делала и то и другое.
5.10. Критик
Владимир Дувакин (1909–1992) – русский критик, страстный исследователь поэзии начала двадцатого века – того периода, который назвали Серебряным веком русской поэзии по аналогии с Золотым веком начала девятнадцатого столетия.
Пятнадцать лет жизни Дувакин посвятил созданию фонда звуковых мемуаров о великих русских поэтах первой половины двадцатого века [35] .
35
На самом деле сфера интересов Дувакина была шире – история русской культуры довоенных лет в целом; его коллекция насчитывала свыше трехсот бесед с разными деятелями науки и культуры.
В восьмидесятые годы вышла серия книг, в основу которых легли расшифровки сделанных им аудиозаписей. Одна из этих книг была посвящена Анне Ахматовой.
Первое стихотворение Ахматовой, которое мы встречаем на страницах этой книги (она называется «Анна Ахматова в записях Дувакина» и вышла в Москве, в издательстве «Наталис» в 1999 году), звучит так:
…и умирать в сознаньи горделивом, Что жертв своих не ведаешь числа, Что никого не сделала счастливым, Но незабвенною для всех была.5.11. Еще один критик
Среди тех, с кем общался Дувакин, был и Михаил Бахтин, автор потрясающих книг о Фёдоре Михайловиче Достоевском. Бахтин познакомился с Ахматовой, когда она только начала печататься.
«Я, – отмечает Бахтин, – заметил в ней известную заносчивость. Она, так сказать, немножко сверху вниз смотрела на обыкновенных людей… Так ощущала: все люди делились на интересных и на неинтересных… Это потом я уже слышал от других, которые имели с ней дело, уже и в старости ее эта заносчивость в ней осталась, даже приняла крайние формы: когда, например, приезжали к ней из редакции, работники редакции, то она даже и не отвечала на поклон, не сажала их. Они стояли перед ней, она, не глядя на них, делала соответствующие там заметки, соглашалась или не соглашалась с редакционными замечаниями, но, повторяю, совершенно не принимала их как людей.