Чтение онлайн

Я просто в восторге.

Она словно королева, которая отчитывает подданного, а он униженно молчит и только думает: «Какой же я дурак, разве можно бросать такие вещи где попало?»

Эта история стала прецедентом, вскоре она повторилась, только наоборот.

Как пишет Ольга Черненькова, в 1911 году Анна едет в Париж одна и, вернувшись, дарит Гумилёву книгу Теофиля Готье, его любимого поэта.

Но при этом «забывает» (пишет Черненькова в кавычках) вложенное в книгу письмо от Модильяни.

«И вот она входит в комнату и видит побелевшего мужа, который сидит, склонив голову, а в руках у него это злосчастное письмо. Он молча возвращает его».

По-моему, оба молчания прекрасны.

В следующем, 1912-м году у них родился единственный сын, Лев Гумилёв. Анна отмечает в записной книжке: «Скоро после рождения Лёвы мы молча дали друг другу полную свободу и перестали интересоваться интимной стороной жизни друг друга».

Как прекрасно это – «молча».

Они будто актеры немого кино.

Еще три года, до 1914-го, они видятся, но ведут независимую личную жизнь.

У Анны много поклонников, и все молодые.

Когда она их подсчитывала, Гумилёв говорил: «Аня, более пяти неприлично».

Такие были отношения в России сто десять лет назад.

По словам Аманды Хейт, Анне Андреевне чужда была идея, что женщины делятся на два типа: чистых и падших.

Она писала об этом в стихах, за что ее заклеймили «полумонахиней-полублудницей» [30] .

Какие же они все дремучие.

И какая она современная.

Пока Гумилёв путешествует по Африке, у Анны меняется манера письма. Она точно знает, когда это началось.

В зале Брюллова в Русском музее.

Самый известный музей Петербурга – Эрмитаж, говорят, он немного похож на Лувр. Такой русский Лувр.

В Эрмитаже я был три или четыре раза, и с тех пор прошло уже больше двадцати лет; но каждый раз, приезжая в Петербург, я иду в Русский музей, где в хронологическом порядке представлена самая крупная в мире коллекция русского искусства, начиная с икон: зрелище ни с чем не сравнимое, как будто читаешь книгу по истории: восемнадцатый век с его подражательством, необыкновенное девятнадцатое столетие, бунт будущих художников-передвижников, взрыв авангарда; а затем вдруг словно возвращение в девятнадцатый век: все эти реалистические полотна, пропорциональные фигуры, прямоугольные здания и один доминирующий цвет – красный: социалистический реализм.

Музей размещается в центре Петербурга на площади Искусств, в прекрасном дворце, который спроектировал неаполитанский архитектор Карло Росси, и мне очень импонирует, что к площади Искусств в Петербурге ведет Итальянская улица. Тольятти говорит, что я сентиментальный, – да, она права, я сентиментальный.

Брюллов – русский художник девятнадцатого века, который, как и многие русские художники того времени, подолгу жил в Италии; самая известная его картина – большое апокалиптическое полотно размером шесть на четыре с половиной метра, написанное в Италии, в котором преобладает красный цвет и которое очень нравилось Вальтеру Скотту и Стендалю. Называется картина «Последний день Помпеи», она выставлена в зале Брюллова в Русском музее в Петербурге.

Тут, рядом с «Последним днем Помпеи», зимой 1910 года Анна читала корректуру посмертного поэтического сборника Иннокентия Анненского «Кипарисовый ларец» и именно тогда «что-то поняла в поэзии, я была поражена и читала ее, забыв все на свете… Стихи шли ровной волной, до этого ничего похожего не было… Я написала то, что примерно стало моей книгой „Вечер“… Когда 25 марта 1911 года Гумилёв вернулся из Аддис-Абебы, попросил почитать, прослушал несколько стихотворений и сказал: „Ты поэт – надо делать книгу“».

В марте 1912 года вышел первый поэтический сборник Анны Ахматовой «Вечер» (тиражом триста экземпляров).

Стихотворение, открывающее «Вечер», Ахматова написала в 1909 году, когда ей было двадцать лет.

В нем есть такое четверостишие:

Как это здорово, что первая книга Ахматовой начинается с рассказа о рукомойнике. О самых обыденных вещах, о повседневной жизни.

Однажды Чезаре Дзаваттини [31] написал письмо Франко Марии Риччи [32] , в котором охарактеризовал себя так: «Я пессимист, но все время забываю об этом».

Надо же. Я тоже.

Однажды я сделал дочери небольшой подарок – купил ей маленькую авторучку и к ней картридж с голубыми чернилами.

Купить ее я собирался в магазине «Дом ручек» в Болонье, который мне очень нравился. Пришел туда – а его уже нет, на его месте магазин по продаже бальзамического уксуса.

И меня это не обрадовало.

Я нашел ручку в Интернете.

Доставили ее быстро, и Батталья так обрадовалась, что чуть позже я подарил ей еще одну. И я думаю, что именно это, как бы правильно выразиться, чувство удовлетворения, которое испытываешь, видя радость другого человека, как в нашем случае, именно это и значит быть хорошим.

И необязательно, чтобы этим другим человеком была твоя дочь. Для меня это может быть какая-нибудь незначительная мелочь вроде того случая в Миланском университете лингвистики и коммуникаций, где я преподаю перевод с русского языка: я входил в дипломную комиссию и помню, как одна студентка (студентка не моя, она изучала испанский язык) получила максимальные 110 баллов, и, когда огласили ее результаты, ее захлестнула такая радость, что она стала суетливо махать руками, не зная, куда их девать, и это было прекрасное зрелище.

Это тоже значит быть хорошим – испытывать радость, когда что-то замечательное происходит с человеком, которого ты даже не знаешь, как это случилось тогда со мной в Миланском университете. Но в голову приходит одно возражение.

То, что я рассказываю, те примеры, которые привожу, все это взято из повседневной жизни.

А ведь такая важная вещь, как добро, открывающее двери рая (тем, кто в него верит), должна как-то отражаться и в ноуменальном [33] мире, если я правильно понимаю значение слова «ноуменальный».Не может быть, чтобы она ограничивалась только повседневностью, обыденными вещами.

О романах, которые я пишу, мне тоже не раз говорили: «Ты всегда рассказываешь о повседневной жизни». На это я могу ответить, что, если я как-то и связан с миром, то через повседневность, через будни.

Жизнь в еженедельной, ежемесячной, ежегодной перспективе – это не совсем мое, я плохо в ней ориентируюсь, и совсем другое дело – ежедневная жизнь.

Ну не знаю, возьмем что-нибудь не самое будничное, что-нибудь исключительное, например любовь, – настолько уникальное чувство, настолько сильное и необыкновенное, нечто такое огромное, что оно даже слегка раздражает. Да и сам этот глагол «любить»: «люблю тебя», вот это вот «я люблю тебя» – я никогда никому этих слов не говорил, и я боюсь, что если когда-нибудь скажу кому-то всерьез: «Я тебя люблю», – мое лицо разлетится вдребезги, и придется собирать разбросанные по полу осколки. Я не могу сказать «я тебя люблю» еще и потому, что мой итальянский язык уходит корнями в язык моей матери Лилианы и бабушки Кармелы – в их пармский диалект, а на пармском диалекте, как я понял несколько лет назад, не говорят: «Я тебя люблю», а говорят: «At voj ben» («Ты мне дорог»), а a mor на пармском диалекте означает не amore – любовь, а «я умираю», а это все-таки нечто иное.