Чтение онлайн

Всю жизнь я хотел быть хорошим.

С детства мне твердили, что, если я буду хорошим, то попаду в рай. И я в это верил.

Я не спал по ночам, все спрашивая себя: «Что нужно делать, чтобы быть хорошим? Что нужно делать, чтобы стать святым?»

Пока однажды на вокзале в Парме, когда мне было уже за сорок, думая о чем-то совсем другом, открыв портфель и вспоминая, положил ли я билет на поезд, я вдруг поймал себя на мысли, что мы поступаем хорошо не потому, что мы хорошие, а мы поступаем хорошо, если у нас все хорошо.

И наши врожденные качества тут ни при чем: никому не предначертано еще до его рождения спастись или погибнуть – все зависит от того, как мы поступаем каждый день; и то ценное, что в нас есть, созидается ежедневно, но иногда мы чего-то стoим отнюдь не благодаря нашим усилиям, а потому, что мир внезапно делится с нами чем-то ценным. Например, мне такой ценный подарок преподнесла простая советская окраина, где меня впервые осенило, что у меня может быть ребенок.

Когда я пишу о дочери, я называю ее Батталья.

Когда я пишу о матери своей дочери (выше я упоминал о ней), я называю ее Тольятти, потому что у нее есть диплом по истории Советского Союза и потому что характер у нее довольно ершистый, но не это сейчас важно, а важен как раз Советский Союз.

Когда я приехал сюда впервые, Россия еще была одной из республик, входивших в состав Союза Советских Социалистических Республик.

Это было в марте 1991 года.

В той моей Москве девяносто первого года из всех возможных вывесок я чаще всего натыкался на табличку «Не работает», висевшую на телефонах-автоматах и автоматах по продаже газированной воды. Не работало почти ничего, но у меня все было отлично. Жил я в пригороде, недалеко от станции «Бабушкинская» (оранжевая ветка), и мне было достаточно уже того, что по вечерам я смотрел в окно, окруженный восемнадцати-, двадцати– и двадцатичетырехэтажными высотками, и, поскольку русские не задергивают шторы, с шестнадцатого этажа я мог наблюдать сотни русских семей – бесценное зрелище.

В то время я курил, а русской семье, в квартире которой я проживал, не нравилось, когда в их доме курили, поэтому я брал сигареты и выходил на лестничную площадку – довольно неприятное место. Там была такая штука, которую называют мусоропровод: труба, проходившая через все семнадцать этажей дома, в которую сбрасывали мусор; от нее исходил специфический и довольно скверный запах, он пропитывал лестничную площадку этого многоквартирного дома на окраине Москвы, где в начале девяностых я курил болгарские сигареты, к слову сказать паршивые, и однажды вечером, когда я вышел на эту лестничную площадку, пропитавшуюся запахами помойки, этими специфическими запахами советского мусора, и закурил сигарету, перекатывая в голове вопросы типа: «И зачем я курю болгарские сигареты? И зачем только я привез их из Италии?» – двери лифта вдруг разъехались, и из него вышел человек в пальто пепельно-серого цвета, в такой же серой меховой шапке, с пепельно-серой сумкой из искусственной кожи, с нерастаявшим серым снегом на плечах. Стоял апрель, шел снег, было шесть вечера, и этот советский бюрократ средних лет, по-видимому, возвращался с работы. Человек без капли обаяния, один из очень немногих русских с нулевой харизмой, которых мне довелось увидеть на тот момент, – а я провел в России двенадцать дней; и вот он вышел из лифта, подошел к двери своей квартиры, открыл ее ключом, и изнутри долетел голос ребенка: «Папа!»

Такой славный ребенок, любящий папу и радующийся его приходу. И я помню, как в тот момент, по сути абсолютно банальный, может быть, один из самых приземленных моментов в мой первый приезд в Россию, от одного-единственного слова все вдруг преобразилось – и я впервые в жизни подумал, что, кажется, хочу иметь детей. Позднее у меня родится девочка. А в ту минуту в первый раз за всю мою ничтожную жизнь мне захотелось иметь сына (который потом окажется дочерью), благодаря одному замечательному русскому слову «папа».

Я позвонил Альберто Ролло – он помогает мне, помимо всего прочего, держать себя в рамках, так сказать.

Мы с ним сделали шесть книг, эта седьмая. Мне кажется, мы хорошо ладим, и когда я чем-то расстроен, то звоню ему и рассказываю, что меня тревожит, а он всегда находит нужные слова и успокаивает меня.

И вот очередной раз, снова на нервах, я набрал его:

– Альберто, мне все звонят, меня ищут, приглашения поступают со всех сторон, и, знаешь, я боюсь, как бы это не вскружило мне голову.

– Но это уже вскружило тебе голову, – сказал он.

– А, спасибо, – ответил я.

И тревогу как рукой сняло.

До женитьбы Гумилёв, по всей видимости, был безумно влюблен в Анну Горенко, хотя стихи, которые Анна писала ему, не очень ему нравились.

«Вначале я действительно писала очень беспомощные стихи, – вспоминает Ахматова, – и, пока они были плохи, Николай Степанович, со свойственной ему неподкупностью и прямотой, говорил мне это».

25 апреля 1910 года они обвенчались.

По словам Аманды Хейт, которая познакомилась с Ахматовой в последние годы ее жизни и стала, можно сказать, ее официальным биографом, семья Анны считала, что этот брак обречен, и никто из ее родственников на свадьбу не приехал.

Анна очень обиделась.

А после свадьбы ей оставалось только удивляться поведению Гумилёва.

Гумилёв – страстный исследователь, он часто уезжает за границу, оставляя Ахматову в одиночестве, он обожает Африку и заводит романы с другими женщинами, и однажды эти два увлечения весьма эксцентричным образом пересекаются.

Анна поселилась у свекрови в селе Слепнёво Тверской губернии, примерно на полпути между Москвой и Петербургом. Свекровь не совсем понимает, зачем сын привез эту долговязую девицу – дома ее называют египтянкой [29] , в семье мужа она чужая, невестка из нее никакая, но теперь уже ничего не поделаешь. А может, это и не так.

Другой биограф Анны Ахматовой, Элен Файнштейн, написала о ней книгу, озаглавленную «Анна всея Руси» (как называла ее Марина Цветаева).

Файнштейн приводит такую историю: когда Гумилёв уехал в Африку, а Анна жила в Слепнёве, свекровь как-то попросила ее навести порядок на письменном столе сына, и, убирая, Анна наткнулась на любовное письмо от другой женщины (Ахматова подозревала, что свекровь, вероятнее всего, подстроила это нарочно).

Как пишет Файнштейн, когда Гумилёв вернулся, Анна молча вышла ему навстречу, как всегда, величественно выпрямив спину, и протянула письмо, сжимая его двумя пальцами.

Не проронив ни слова.