Чтение онлайн

«Я не рад, я счастлив полным белым счастием, так что все стало тихим и чистым, как в снегу… В моей квартире – у самых окон деревья сада – в окна видны ветки в снегу; Аня, придя, так наполнила комнату, что похоже было: словно это сама зима явилась ко мне в гости, только теплая».

В нашем отеле жила русская пара из Новгорода, они приехали в Петербург отдохнуть и были приятно удивлены, встретив здесь итальянцев.

Им было лет по семьдесят. Люди небедные и антисоветски настроенные, они неохотно говорили о том, что происходит сейчас в мире, чаще просто ничего не говорили, только качали головами, мол: «Кто бы мог подумать», – скорее всего, просто не доверяли нам, иностранцам, зато очень охотно рассказывали о Советском Союзе, о котором, кто бы что ни говорил, нисколько не жалели.

– Знаете, – сказал мне Пётр (так звали этого мужчину), в прошлом инженер-строитель, а сейчас пенсионер, – в Советском Союзе не было туалетной бумаги, приходилось пользоваться газетами.

Я знал об этом. Туалетная бумага считалась роскошью, поговаривали даже, что тиражи советских газет специально увеличивали, поскольку на них ложилась еще и эта важная функция.

– Нас убедительно просили, – рассказывал Пётр, – не использовать страницы с фотографиями партийных деятелей, но я специально выбирал страницы, где были портреты деятелей партии. И получал от этого удовлетворение.

В своей статье о реализме Роман Якобсон пишет: «Мальчику задают задачу: из клетки вылетела птица; за какое время долетела она до леса, если ежеминутно пролетала столько-то, а расстояние между клеткой и лесом такое-то. Мальчик спрашивает: а какого цвета была клетка? Этот мальчик, – заключает Якобсон, – был типичным реалистом в D [64] смысле слова».

Что касается меня, если это кому-то интересно, думаю, я тоже отношусь к реалистам в духе Достоевского. Мне кажется, что читатель, посетивший дом, в котором жили Анна Ахматова, Лев Гумилёв и Пунины, увидевший цвет стен, пальто Николая Пунина, его окно, деревья, коридор, где спал Лев Николаевич Гумилёв, пока его мать делила комнату с третьим мужем, записку Ахматовой, адресованную сыну (Una salus victis, nullam sperare salutem), пепельницу, в которой она сжигала отрывки из «Реквиема» после того, как Лидия Чуковская заучивала их наизусть, маленькую драгоценную берестяную книжечку с выцарапанными на ней стихотворениями Ахматовой, – такой читатель, в отличие от человека, который ничего этого не видел (и не знает, какого цвета была эта клетка), скорее всего, гораздо лучше поймет стихотворение Ахматовой, написанное ею в 1934 году, когда ее отношения с Пуниным исчерпали себя. Оно называется «Последний тост» и звучит так:

Сто лет назад зимой в этот город приехал Йозеф Рот. Его поразила площадь перед Зимним дворцом: «Она так же безгранична, как безгранична Российская империя. Сквозь желтоватые оконные стекла на нее смотришь, как на замерзшее озеро, – от нее веет тоской из камня и льда, тоска поднимается с ее поверхности, как туман над живым озером. Крошечные люди, пересекающие ее, похожи на спички, нарядившиеся людьми».

В первый раз я побывал в Петербурге в марте 1991 года, это было еще при Советском Союзе. Я приехал из Москвы в пять утра на ночном скором поезде, который назывался «Красная стрела», – такое вот совпадение [65] .

В начале шестого утра я прошел через весь Невский проспект, дойдя до Зимнего дворца в поисках бара или какого-нибудь заведения, где можно позавтракать, и нашел только одно место, где мне предложили черный чай и яйцо вкрутую.

Дорога пролегала вдоль по-советски серых дворцов, огромных, величественных и прекрасных, подернутых серой советской дымкой; и маленькие человечки, которые двигались на фоне этой великолепной панорамы, казались крошечными и одинаково одетыми – одетыми в то, что смогли найти в одинаковых советских магазинах. Я прошел три километра, это заняло у меня сорок минут, плюс еще десять минут на завтрак из одного яйца, плюс еще одна остановка, когда я завороженно застыл перед единственным европейским магазином «Ланком» с большим портретом Изабеллы Росселлини в витрине – единственным цветным пятном, которое, казалось, явилось из какой-то другой вселенной. Наконец, когда я вышел на площадь перед Зимним дворцом в пять пятьдесят утра, среди зимнего холода 1991 года, было ощущение, что площадь подчиняется неевклидовой геометрии: она была слишком величественной, слишком неправильной, представая символом моих будущих отношений с этим городом – величественных, неправильных, неевклидовых.

В доме Пуниных Анне Ахматовой и Льву жилось нелегко.

В мемуарах Эммы Герштейн, литературоведа и друга семьи, упоминается эпизод, как однажды, когда на стол подали мясо, Пунин просил молодых людей, Льва и его друга Павла Лукницкого, зашедшего в гости, не накладывать себе слишком большие куски.

Герштейн также вспоминала, как однажды оказалась у Пуниных за столом, где «по какому-то поводу говорили о бездельниках. Анна Евгеньевна [66] вдруг изрекла: „Не знаю, кто здесь дармоеды“. Лёва и Анна Андреевна, – пишет Герштейн, – сразу выпрямились. Несколько минут я не видела ничего, кроме этих двух гордых и обиженных фигур, как будто связанных невидимой нитью».

Петербург – экзотический город, на наш взгляд.

В первый день в отеле, спустившись на завтрак, мы с Клаудио увидели табличку с надписью: «Продукт дня: арбуз».

И действительно это был арбуз.

На второй день, придя на завтрак, мы снова увидели табличку «Продукт дня: арбуз».

И снова это был арбуз.

На третий день та же надпись: «Продукт дня: арбуз».

Русские в этом плане очень пунктуальны: нас снова ждал арбуз.

И так все десять дней, что мы прожили в отеле.

Это могло навести на мысль, что в Петербурге есть только арбузы и петербуржцы ничего, кроме арбузов, не едят, но это не так. Там было все что угодно: сладости и соленья, омлеты, ветчина, колбасы, торты, макаруны, йогурты, блины (особая разновидность оладьев), джемы, огурцы, зелень, салаты, – ну буквально все, просто по непонятной причине забывали менять продукт дня.

Или написали бы: «Продукт месяца: арбуз», и ни у кого не возникало бы вопросов.

Я люблю этот город.

Здесь родилась литература, которой я посвятил последние тридцать лет своей жизни.

Как писал знаменитый ленинградец Иосиф Бродский в 1974 году [67] , «к середине девятнадцатого столетия отражаемый и отражение сливаются воедино: русская литература сравнялась с действительностью до такой степени, что, когда теперь думаешь о Санкт-Петербурге, невозможно отличить выдуманное от доподлинно существовавшего… Современный гид покажет вам здание Третьего отделения, где судили Достоевского, но также и дом, где персонаж из Достоевского – Раскольников – зарубил старуху-процентщицу».