Чтение онлайн

Художественная литература оказалась правдивее, живучее, реалистичнее самой реальности.

В России нельзя пить воду из-под крана, ее обязательно нужно кипятить. Воду и фрукты мы покупаем в нескольких супермаркетах, открытых двадцать четыре часа в сутки, у них хороший ассортимент – получше, чем в тех магазинах, куда я обычно хожу в Болонье.

Однажды вечером кассирша спрашивает меня, как я буду платить – картой или наличными, я отвечаю по-русски, что не могу оплатить картой, потому что моя карта тут не работает, я итальянец.

Она задерживает на мне взгляд – такого она не ожидала – и говорит: «Правильно».

Кто знает, что она хотела этим сказать.

Наталия Пакшина, сотрудница Музея Ахматовой, говорит, что из всех актрис, сыгравших Ахматову, лучше всех ее поняла Ханна Шигулла в фильме Ирины Квирикадзе 2009 года «Татарская княжна».

Пакшина советует посмотреть сцену, когда Ахматова приезжает на такси, открывает дверь, выходит и не захлопывает ее за собой. Оставляет как есть – открытой нараспашку.

Кто-нибудь закроет.

«Она была словно королева», – говорит Наталия Пакшина.

Услышав этот рассказ, я вспомнил песню Рауля Казадея: «Это печальная история Стефано Пеллони, контрабандиста, которого знала вся Романья. Толпа его обожала, господа ненавидели, а женщины отдавали ему свои сердца, словно королю».

А может, ничего общего с Ахматовой это и не имеет.

В 1920-е годы на пике славы, по словам Николая Пунина, Ахматова «была признанной королевой. Никому так не поклонялись, как ей».

Но, судя по публичным выступлениям и прессе того времени, поклонялись далеко не все.

Владимир Маяковский, выступая на вечере «Чистка современной поэзии» в январе 1922 года, заявил, что «комнатная интимность Анны Ахматовой» не имеет уже никакого значения.

А социолог Арватов утверждал, что поэзия Ахматовой «носит резко выраженный, встречающийся в каждом стихотворении сознательно подчеркнутый страдальчески надрывный, смакующе-болезненный характер».

Арватов берется сосчитать, сколько раз в сборнике «Чётки» встречается слово «смерть», и сообщает, что двадцать пять раз, «затем идут: тоска (семь), печаль (семь)… А любимый цвет Ахматовой – черный…».

Эйхенбаум в исследовании, написанном в 1922 году, начав с восхищения поэзией Ахматовой («Мы недоумевали, удивлялись, восторгались, спорили и, наконец, стали гордиться»), в какой-то момент называет Ахматову «не то монахиней, не то блудницей, а вернее блудницей и монахиней», – и этими же словами ее жестоко заклеймят два десятилетия спустя.

После выхода сборника «Anno Domini MCMXXI» [68] , Шкловский публикует статью, в которой сравнивает стихи Ахматовой с дневником. «Странно и страшно читать эти записи, – пишет он. – Я не могу цитировать в журнале эти стихи. Мне кажется, что я выдаю чью-то тайну».

Отзыв Шкловского в целом хвалебный, он называет «Anno Domini MCMXXI» прекрасной книгой, но его статья Ахматовой не понравилась.

В 1940-е годы она так отзовется о Шкловском: «Однажды Мейерхольд сказал мне про Любовь Дмитриевну Блок: „Я никогда не видел женщины, менее приспособленной для игры на сцене“. То же я могу сказать о Шкловском: „Я никогда не видела человека, менее приспособленного для литературной деятельности“».

Шкловского она не любила.

Однако были у Ахматовой и защитники: Александра Коллонтай, видная революционерка, которая станет первой женщиной-министром и первой женщиной-послом Советского Союза, писала, что видит в поэзии Ахматовой «репертуар женской души» и что «Ахматова вовсе не такая нам „чужая“, как это кажется с первого взгляда. В ее трех белых томиках трепещет и бьется живая, близкая, знакомая нам душа женщины современной переходной эпохи, эпохи ломки человеческой психологии, эпохи мертвой схватки двух культур, двух идеологий – буржуазной и пролетарской. Анна Ахматова – на стороне не отживающей, а создающейся идеологии».

Не согласный с утверждением Коллонтай, социолог Арватов пишет, что мелкая, узкая, будуарная, салонная поэзия Ахматовой – это поэзия, кочующая между спальней и крокетным полем. «И это, – с возмущением восклицает Арватов, – будут читать наши трудящиеся!»

Прошло лет десять, и в 1930-е годы в споре между Коллонтай и Арватовым победил метод социалистического реализма: в Советском Союзе культуре полагалось быть «реалистической по форме и социалистической по содержанию».

Что означала эта формула, трудно сказать, но в том, какое влияние она оказывала, можно было легко убедиться.

Владимир Набоков в «Лекциях по русской литературе» писал о советских романах: «Особенно забавно в подобных обстоятельствах звучит любовная тема. Передо мной два примера, выбранных наугад. Первый – отрывок из романа Антонова „Большое сердце“, выпущенного журнальными подачами в 1957 году:

Ольга молчала.

– О, – сказал Владимир, – почему ты не можешь любить меня так же, как я люблю тебя?

– Я люблю мою Родину! – ответила она.

– Я тоже! – воскликнул он.

– Но есть что-то, что я люблю еще больше, – продолжала Ольга, высвобождаясь из его объятий.

– И это?.. – поинтересовался он.

Ольга взглянула на него ясными голубыми глазами и быстро ответила: „Партия“.

Другой пример взят из романа Гладкова „Энергия“.

Молодой рабочий Иван сжал дрель. Почувствовав прикосновение металла, он пришел в возбуждение, и острый холодок пробежал по его телу. Оглушающий рев отбросил от него Соню. Она положила руку ему на плечо и потрепала волосы за ухом… Она глядела на него, и маленькая кепка с выбившимися кудряшками неудержимо притягивала его к ней. Казалось, обоих молодых людей ударило током в один и тот же момент. Он глубоко вздохнул и еще сильнее сжал инструмент».

Вот о такой любви, как сказал бы Арватов, и должны читать трудящиеся.

Милан Кундера в эссе «Похищение Запада» приводит «интересный рассказ о встрече польского писателя с Анной Ахматовой. Поляк жаловался – запретили все его книги. Анна Андреевна перебила его:

– А в тюрьму вас сажали?

– Нет.

– Но из Союза писателей вас, по крайней мере, исключили?

– Нет.

– Так на что же, собственно говоря, вы жалуетесь?

Ахматова была искренне поражена».

Мы побывали в Царском Селе, видели гимназию, в которой училась Анна. Сейчас она называется гимназией искусств имени Анны Ахматовой.

«В гимназии, в Царском, – вспоминала она, – был со мной случай, который я запомнила на всю жизнь. Тамошняя начальница меня терпеть не могла – кажется, за то, что я однажды на катке интриговала ее сына. Если она заходила к нам в класс, я уж знала – мне будет выговор: не так сижу или платье не так застегнуто. Мне это было неприятно, а впрочем, я не думала об этом много, „мы ленивы и нелюбопытны“. И вот настало расставание: начальница покидала гимназию, ее куда-то переводили. Прощальный вечер, цветы, речи, слезы. И я была. Вечер кончился, и я уже бежала вниз по лестнице. Вдруг меня окликнули. Я поднялась, вижу – это начальница меня зовет. Я не сомневалась, что опять получу выговор. И вдруг она говорит: