Чтение онлайн

Некоторые позволяют себе усомниться и в его первом романе, который больше не кажется им таким уж бесспорным шедевром. Тургенев будет утверждать спустя несколько лет: «Преувеличенный восторг, возбужденный в Белинском „Бедными людьми“ Достоевского, свидетельствовал о болезни критика и связанном с нею упадке работоспособности».

Но все это выйдет на поверхность позже, а тогда, в 1845 году, Белинский и его окружение считают повесть «Бедные люди» шедевром.

Чего не скажешь о «Двойнике».

Белинский высоко оценил тему романа, но советовал поработать над формой.

Еще одна странность, связанная с этим романом, с этой «Петербургской поэмой», состоит в том, что именно это произведение писателя иногда нравится тем, кто вообще не любит Достоевского, и таких немало. Самый известный из них – Владимир Набоков, считавший, что повесть «Двойник» – лучшее из написанного Достоевским.

И наоборот, те, кто любит Достоевского (а таких огромное множество), не всегда воспринимают «Двойника».

Скажем, я читал роман три раза, но не помогло: мне он не нравится.

Не могу ухватить идею.

Говорят, однажды у Набокова спросили, какую мысль он хотел донести до людей своим новым романом, на что он ответил: «Если бы я хотел что-то доносить до людей, я стал бы почтальоном».

Так же непросто разобраться и с идеей. Не думаю, что в романе может быть заключена одна идея.

Очень долго я считал, что в основе романа Достоевского «Идиот» лежит идея о том, что красота спасет мир. Но когда несколько месяцев назад перечитал роман, я понял, что эту фраза, которую, как мне казалось, несколько раз произносит князь Мышкин, он на самом деле не говорит.

Фраза звучит в романе в двух сценах. В первый раз, когда юный Ипполит Терентьев спрашивает у Мышкина: «Правда, князь, что вы раз говорили, что мир спасет „красота“?» – но Мышкин в ответ не произносит ни слова. В другой раз мы слышим ее из уст Аглаи Епанчиной, когда она обращается к Мышкину: «Слушайте, раз навсегда, если вы заговорите о чем-нибудь вроде смертной казни, или об экономическом состоянии России, или о том, что „мир спасет красота“, то…» Мышкин ей тоже ничего не отвечает. Вполне возможно, что Мышкин вообще ничего такого не говорил, и эти слова ему просто приписывают, мы не знаем наверняка. Одно я знаю точно: это не основная идея романа.

Но до появления «Идиота» пройдет еще лет двадцать, а пока мы по-прежнему находимся в 1846 году.

Опубликованный «Двойник» наталкивается на довольно холодный прием, разочарованы и друзья Достоевского, считавшие, что при всей красоте идеи форма выбрана неудачно.

Чем так хороша эта идея, я не берусь судить.

Возможно, как считал Леонид Гроссман, идея двойственности интересна тем, что она владела Достоевским на протяжении всей жизни и только в последнем романе «Братья Карамазовы», пройдя очень длинный путь, он сумел полностью раскрыть ее.

Но в моем понимании идея двойственности не отличается ни новизной, ни революционностью, она даже не вполне «достоевская». И знаете, почему еще я так скептически отношусь к «Двойнику»? У меня не возникает никакого желания перечитать его еще раз.

Но и в этой повести есть моменты, которые мне очень нравятся, например контраст между мелким чиновником Голядкиным, главным героем повести, и жутким Петербургом.

«Ночь была ужасная, ноябрьская, – мокрая, туманная, дождливая, снежливая, чреватая флюсами, насморками, лихорадками, жабами, горячками всех возможных родов и сортов – одним словом, всеми дарами петербургского ноября», – пишет Достоевский в «Двойнике». А сам Голядкин, этот малопонятный (лично для меня) персонаж, когда в какой-то момент произносит: «Ясно, что подкупали, шныряли, колдовали, гадали, шпионничали, что, наконец, хотели окончательной гибели господина Голядкина», – представляется мне прообразом человека из подполья, сказавшего: «Я-то один, а они все».

Однако человек из подполья, который появится два десятилетия спустя, на мой взгляд, нашел для этой мысли более запоминающуюся форму, которая лично меня трогает, ранит и волнует гораздо больше, чем способен тронуть и взволновать Голядкин, так и оставшийся для меня, сколько бы я эту книгу ни перечитывал, отвлеченным и малоубедительным персонажем, вопреки мнению почтеннейшего господина Набокова.

Мне стыдно в этом признаться, но я даже не понял, существовал ли двойник Голядкина на самом деле. Я ничего не понял в этом романе, тогда как человека из подполья, мне кажется, понимаю очень хорошо.

Однако время человека из подполья еще не пришло.

В 1846 году, вскоре после выхода «Двойника» Достоевский опубликовал рассказ «Господин Прохарчин», к замыслу которого публика тоже отнеслась прохладно.

Появление «Господина Прохарчина» было вынужденным шагом – писать его приходилось в довольно стесненных обстоятельствах.

Главный герой рассказа, как и в «Бедных людях» или в гоголевской «Шинели», – чиновник, мелкий канцелярский служащий. Цензура, по какой-то непонятной причине, запретила Достоевскому использовать даже слово «чиновник».

Недоволен рассказом был и сам автор, и осенью 1846 года он приступил к следующему произведению – небольшой повести «Хозяйка», опубликованной в 1847-м.

«Я пишу мою „Хозяйку“, – сообщает он в письме брату Михаилу. – Уже выходит лучше „Бедных людей“. Это в том же роде. Пером моим водит родник вдохновения, выбивающийся прямо из души. Не так, как в „Прохарчине“, которым я страдал все лето».

Французский писатель Андре Жид, страстный поклонник Достоевского, рецензируя в 1908 году только что изданный французский перевод его «Переписки», отмечает: «Пожалуй, у нас еще не было примера писательских писем, написанных так дурно».

И возразить тут нечего. Но важно учитывать не только, как это написано («Пером моим водит родник вдохновения, выбивающийся прямо из души»), но и как сам Достоевский оценивал свои работы 1846 года: если «Господин Прохарчин» был проходным рассказом, писавшимся без всякой охоты, то «Хозяйка», напротив, написана с вдохновением («прямо из души»).

Виссарион Григорьевич Белинский писал о повести «Хозяйка» своего друга и протеже Фёдора Михайловича Достоевского, вышедшей в 1847 году: «Во всей этой повести нет ни одного простого и живого слова или выражения: все изысканно, натянуто, на ходулях, поддельно и фальшиво».

Другими словами: это не мы.

Это вообще не о нас.

Мы совершенно не такие.

Здесь все мимо.

Все не так.

Никуда не годится.

В знаменитой повести «Невский проспект», опубликованной в 1835 году, Николай Гоголь пишет:

«О, не верьте этому Невскому проспекту! Я всегда закутываюсь покрепче плащом своим, когда иду по нему, и стараюсь вовсе не глядеть на встречающиеся предметы. Все обман, все мечта, все не то, чем кажется! Вы думаете, что этот господин, который гуляет в отлично сшитом сюртуке, очень богат? – Ничуть не бывало: он весь состоит из своего сюртучка. Вы воображаете, что эти два толстяка, остановившиеся перед строящеюся церковью, судят об архитектуре ее? Совсем нет, они говорят о том, как странно сели две вороны одна против другой… Вы думаете, что эти дамы… но дамам меньше всего верьте».