Чтение онлайн

Из всех людей, которых я встречал в жизни, больше всего на Арину Родионовну была похожа моя бабушка Кармела.

Бабушка Кармела родилась в 1915 году в округе Базиликанова, в провинции Парма, она была шестнадцатым ребенком в семье (из семнадцати) и успела закончить три класса. Ее родным языком, на котором на момент ее рождения разговаривала вся семья и односельчане, был пармский диалект: практичный язык, служивший им в быту, связанный с реальными жизнями этих мужчин и женщин, с их буднями и предметами обихода. С языком образованных итальянцев бабушка впервые столкнулась только на школьной скамье: сначала она выучила письменный итальянский, затем стала разговаривать на нем, но до конца овладеть не сумела. Некоторые слова, например бойлер, она так и не научилась произносить, ее речевой аппарат был к этому неприспособлен, она упорно продолжала называть бойлер болидом.

Особенность России, какой бы большой она ни была, состоит в том, что, насколько я знаю, в России нет диалектов и что русский язык для Арины Родионовны и всех русских – это прежде всего язык живого общения, а потом уже письменный язык (славянская азбука появилась только в девятом веке, в результате миссии Кирилла и Мефодия).

В «Зимних заметках о летних впечатлениях», опубликованных в 1863 году, Достоевский писал: «Не было б Арины Родионовны, няньки Пушкина, так, может быть, и не было б у нас Пушкина». Этой женщине, крепостной крестьянке, у которой, судя по всему, не было даже фамилии, в городе Пскове, столице Псковской области, в которой находилось имение Михайловское, установили памятник [26] , изобразив ее с платком на голове и в крестьянской обуви.

Она напоминает мою бабушку, когда вечером, после работы на огороде, выкопав картошку, та говорила: «Я свое сегодня отработала, Паоло».

Я не пушкинист, я просто интересуюсь этим поэтом, но, если бы мне предложили сформулировать в двух словах, в чем заслуга Пушкина, объяснить, почему он занимает такое важное место в русской литературе и культуре, я бы ответил, что в романе в стихах «Евгений Онегин», в своих пьесах, включая трагедию «Борис Годунов», в прозаических произведениях, начиная с «Повестей Белкина», взяв язык безграмотного русского простонародья, столетиями служивший низам, Пушкин превратил его в литературный русский язык.

В речи, произнесенной в Москве в 1880 году, Иван Тургенев отмечал:

«Нет сомнения, что он создал наш поэтический, наш литературный язык и что нам и нашим потомкам остается только идти по пути, проложенному его гением. <…> Ему одному, – продолжал Тургенев, – пришлось исполнить две работы, в других странах разделенные целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу».

А выдающийся поэт-авангардист начала двадцатого века Велимир Хлебников написал строки, которые я так люблю вспоминать: «О, пушкинисты млеющего полдня!»

Другой поэт, Александр Блок, сто лет назад, 10 февраля 1921 года, произнес в Доме литераторов в Петрограде речь, которая начиналась так: «Наша память хранит с малолетства веселое имя: Пушкин. <…> Сумрачные имена императоров, полководцев, изобретателей орудий убийства, мучителей и мучеников жизни. И рядом с ними – это легкое имя: Пушкин».

Каждый раз, перечитывая эти строки Блока, я спрашиваю себя, о чем я думаю сегодня, сидя на своей кухне здесь, в Эмилии?

Думаю ли я об императорах, полководцах, изобретателях орудий убийства?

Нет, я думаю о поэте.

И еще вспоминаю об Андрее Синявском, писавшем под псевдонимом Абрам Терц и приговоренном к семи годам исправительно-трудовой колонии строгого режима за публикацию своих произведений за границей; из колонии разрешалось отправлять два письма в месяц. В его письмах жене много места отводится Пушкину.

Впоследствии жена Андрея Синявского опубликовала эти письма, объединив их в трехтомник под названием «127 писем о любви», часть которых составила сборник «Прогулки с Пушкиным».

О «Прогулках» Синявский скажет: «Это лирическая проза Абрама Терца, в которой я по-своему пытаюсь объясниться в любви к Пушкину и высказать благодарность его тени, спасавшей меня в лагере».

В «Прогулках» Синявский описывает, что происходит, когда Татьяна, влюбленная в Онегина, решается написать ему письмо и признаться в любви.

Дело неслыханное: девушка сама пишет мужчине и признается ему в любви.

«Открыв письмо Татьяны, мы – проваливаемся, – пишет Терц-Синявский. – Проваливаемся в человека, как в реку, которая несет нас вольным, переворачивающим течением, омывая контуры души, всецело выраженной потоком речи».

Однако нельзя забывать, что письмо Татьяны Онегину, которое мы читаем на страницах романа, это не совсем то письмо, которое на самом деле написала Татьяна, потому что она писала по-французски, а Пушкин, как он сам признается, перевел его и зарифмовал.

«Была ты влюблена тогда?» – спрашивает Татьяна няню и слышит в ответ:

И няня осеняет девушку крестом.

Отослав ее, Татьяна берет перо и бумагу и садится за свое «необдуманное письмо».

В период работы над этой книгой я однажды участвовал в онлайн-встрече, проходившей на платформе «Зум» (тогда мы все жили в изоляции, именуемой новомодным термином «локдаун»); в роли стейкхолдеров, общавшихся со мной онлайн, выступали студенты Университета Восточного Пьемонта, которые, среди прочего, завели разговор о том, что, согласно теории русского критика Виктора Шкловского, процесс творчества в искусстве или поэзии заключается в умении взглянуть на мир, на повседневную жизнь, на наш дом, нашу улицу, жесты, привычки, на самые обыденные вещи, которые мы делаем каждый день, так, словно мы никогда их еще не видели и проделываем все в первый раз.

Один из участников беседы, студент, изучающий русскую литературу, спросил меня, что я думаю о предсмертной записке Маяковского, той, в которой говорится, что любовная лодка разбилась о быт. И мне вспомнились слова великого семиотика Юрия Лотмана, который писал, что Пушкин именно в тот период, о котором мы говорим (осень 1824 года), проведенный в Михайловском с Ариной Родионовной, отходит от романтического убеждения, что поэт – это «странный человек», и начинает верить, что поэт – «просто человек».