Чтение онлайн

Думаю, среди моих читателей немало таких, кто побаивается браться за русскую литературу и, в частности, за романы Достоевского. Возможно, им кажется, что он писал очень серьезные, интеллектуальные произведения, которые поднимают сложные философские и религиозные проблемы, поэтому они тяжелые, скучные, трудные для восприятия, над ними нужно долго и напряженно корпеть.

Возможно, кто-то, прочитав Набокова, разделяет его убеждение, что Достоевский – псевдолитератор, посредственный писатель, насмешник, чей успех объясняется тем, что публика вкусом не блещет и особой утонченностью не отличается.

Так вот, это не так.

Тяжелый и посредственный – это не про Достоевского, и его книги – не только для интеллектуалов.

Да, и он бывает посредственным (под стать нашим посредственным временам), а бывает и заумным, но в любом случае он из тех авторов, которых можно читать запоем, как в пятнадцать лет читают Дюма, если, конечно, вы читали Дюма, когда вам было пятнадцать.

Великий писатель Набоков ошибался в своих суждениях о Достоевском. Меня, конечно, могут спросить, кто я такой, чтобы спорить с Набоковым. Никто, просто Набоков, увы, был неправ насчет Достоевского. А вот кто был прав, так это Булгаков.

В тот период, когда я работал над этой книгой, мы с Тольятти и Баттальей целыми днями сидели дома, почти не выходя на улицу (Батталья – это наша дочь), не ходили в кино и книжные магазины, не бывали в библиотеке, не пользовались автобусом и поездом, дочь не посещала школу, а мы – спортзал. Многое из этого забудется, но не все.

Я точно не забуду, как однажды мы заказали доставку из индийского ресторана, но что-то пошло не так, и нам стало плохо. После ужина, чувствуя, как начинает крутить животы, мы гадали, в чем дело, и я сказал: «Кажется, чечевица была второй свежести».

И все рассмеялись, потому что и Тольятти, и Батталья читали роман Булгакова «Мастера и Маргарита», откуда и узнали об осетрине второй свежести: такие фразы, прочитанные один раз, остаются в памяти на всю жизнь.

Бесконечные вереницы дней, проведенных в детстве дома, выветрились из памяти, но один остался навсегда.

Однажды после обеда, когда все пошли спать, я не мог уснуть, читать мне было нечего, и я взял антологию брата, который, если не ошибаюсь, учился тогда в девятом классе, полистал ее и вдруг перенесся в какой-то московский театр, где на сцене стоял человек в клетчатом пиджаке и кот размером с гиппопотама (по-русски его звали, как я сразу запомнил, Бегемотом), а в зале сидели москвичи, которые за последние несколько столетий ничуть не изменились. Об авторе я никогда раньше не слышал – это был некий Михаил Афанасьевич Булгаков, родившийся в Киеве в 1891 году и умерший в Москве в 1940-м.

На следующий же день я нашел этот роман и засел за чтение. В одной из сцен тот самый Бегемот со своим приятелем по фамилии Коровьев отправились в ресторан писательского дома, куда в Москве тех лет попасть было не так просто. На входе их останавливает гражданка, спрашивает, писатели ли они, и просит предъявить удостоверения, на что Коровьев отвечает, что у Достоевского, как он полагает, никакого удостоверения не имелось, но писателем он несомненно был.

«– Вы – не Достоевский, – сказала гражданка, сбиваемая с толку Коровьевым.

– Ну, почем знать, почем знать, – ответил тот.

– Достоевский умер, – сказала гражданка, но как-то не очень уверенно.

– Протестую, – горячо воскликнул Бегемот. – Достоевский бессмертен!»

Я уже говорил и, кажется, не один раз: я прекрасно понимаю, что мало кто из читающих эту книгу может похвастаться дипломом по русской литературе.

Поэтому, если бы я попросил их назвать какого-нибудь русского писателя восемнадцатого века, думаю, они не нашлись бы, что ответить. Дело в том, что в восемнадцатом веке русской литературы фактически не существовало.

То есть она была, но носила подражательный характер и не опиралась на национальные традиции; русские романисты восемнадцатого века (самым известным из них был историк Карамзин) подражали французским авторам. В России того времени сочинение романов выглядело занятием экзотическим, и желающих стать писателем почти не наблюдалось: не было отечественных образцов для подражания – не было и русских писателей.

Точно так же, как в Италии никто до шестидесятых годов двадцатого века не хотел стать космонавтом, потому что космонавты еще не появились. Или, скажем, никто в восемнадцатом веке не мечтал стать футболистом, потому что не было никаких футболистов. В восемнадцатом веке не было еще и самого футбола.

Отсутствие национальной литературы обуславливалось очень странной языковой ситуацией, сложившейся в России: те, кто умел читать и писать, то есть образованные люди, преимущественно дворяне, плохо знали русский язык, гораздо свободнее владея французским.

Русские романисты начала девятнадцатого века, пытаясь писать по-русски, словно переводили с французского, можно сказать создавали французские – и по композиции, и по тематике – романы на русском языке. Основным языковым ресурсом русских романистов восемнадцатого и начала девятнадцатого века был французский язык.

Похожее явление имело место и в Италии, причем не так давно, всего пару десятилетий назад, когда стали появляться романы, пестревшие словечками типа «ништяк», «гребаный» и «господи Исусе». Действие в них происходило в Италии и написаны они были итальянцами, но явно формировавшимися под влиянием американской культуры.

Разумеется, это касается не только литературы, но и языка нашего ежедневного общения, который меняется и обновляется незаметно для нас.

Скажем, некоторое время назад меня пригласили на одно мероприятие в Парму, в котором участвовало еще человек десять. Нам предложили привести примеры слов, которые нас особенно раздражают. Один из присутствующих, секретарь муниципалитета Пармы, назвал слово «стейкхолдеры» (stakeholders) [25] .

Я такого слова не слышал и понятия не имел, кто такие стейкхолдеры. На мой вопрос, кто это, секретарь попытался мне объяснить, но я все равно не очень понял, да и сейчас не до конца понимаю. Если бы меня спросили, можно ли назвать читающих эту книгу стейкхолдерами, я не смог бы ответить.

Я не воспринимаю вас как стейкхолдеров, но это ни о чем не говорит, потому что я в принципе – находясь где угодно, не знаю, в поезде, автобусе, или, скажем, катаясь на велосипеде, – никогда не думаю об окружающих людях: «Да это же стейкхолдеры».

Но вернемся к России и русским писателям восемнадцатого века. Должен отметить, что сегодня русских романистов восемнадцатого века уже практически никто не читает, даже в самой России.

Самым известным автором того времени, как я уже отметил, был историк Николай Карамзин, а самый известный его роман назывался «Бедная Лиза». Это история соблазненной и брошенной девушки, написанная в духе французских сентиментальных романов, потому что образованные русские в те времена не читали и не писали по-русски, а пользовались преимущественно французским языком (мы об этом уже говорили), и даже в семье, разговаривая, например, с бабушкой, называли ее не бабушкой, а grand’maman, как это делает Павел, которого тоже именовали не Павлом, а Paul’ом.