Чтение онлайн

В одном итальянском романе 1977 года рассказывается о богатом сицилийце, члене коммунистической партии, который, узнав, что в коммуне Серрадифалько, где он живет, собираются построить больницу, а участок, который под нее выбрали, находится на принадлежащем ему поле, решает подарить этот участок коммуне.

Политики, занимающиеся этим проектом, отказываются от подарка, потому что тогда выделенные на покупку земли деньги пройдут мимо них. Они выбирают другой участок.

Главный герой, которого зовут Кандидо, хочет предать ситуацию огласке и первым делом поднимает этот вопрос перед партийной ячейкой.

На закрытом собрании секретарь местного комитета коммунистической партии в Серрадифалько долго объясняет, ссылаясь на технические причины, почему пришлось выбрать новый участок, и фактически обвиняет Кандидо в том, что он просто привлекает к себе внимание, чуть ли не навязывая свою землю под строительство больницы.

Выслушав доводы секретаря, Кандидо говорит ему: «Вы, товарищ, выступали прямо как Фома Фомич».

«А-а», – отвечает секретарь, сделав вид, что понимает, о ком идет речь.

Но он не знает, кто такой Фома Фомич.

Представьте себе типичного советского чиновника сталинских времен. Несколько дней подряд он просматривает все материалы по истории Компартии и Советского Союза, которые только может найти, пытаясь отыскать по указателям человека по имени Фома Фомич.

И ничего не находит.

Ищет в «Тюремных тетрадях» Антонио Грамши.

Ничего.

Просматривает все книги, посвященные Советскому Союзу, которые у него есть, снабженные указателями имен.

Тщетно.

Звонит глубокоуважаемому ди Салесу, человеку высокой культуры, но тот тоже не знает.

Звонит в региональную федерацию, спрашивает у человека, который занимается вопросами культуры.

Ничего.

В конце концов он находит профессора славянской филологии, который объясняет ему, кто такой Фома Фомич. Это главный герой повести Достоевского «Село Степанчиково и его обитатели», написанной в 1859 году.

Несколько лет назад я как-то встретил в Болонье писателя Эрманно Каваццони, своего знакомого, который стоял перед книжным магазином, задумчиво прислонившись к стене.

Я поздоровался. Он посмотрел на меня и сказал:

– Я только что перечитал «Село Степанчиково и его обитателей» и понял, о чем эта книга.

– И о чем же? – спросил я.

– Об одном мудаке, – ответил он.

«Село Степанчиково и его обитатели» – первый роман, изданный Достоевским после ссылки. Публикация совпала с возвращением писателя в Петербург в конце 1859 года.

Еще находясь в Семипалатинске, в мае 1859-го, Достоевский писал брату:

«Слушай, Миша! Этот роман, конечно, имеет величайшие недостатки и, главное, может быть, растянутость; но в чем я уверен, как в аксиоме, это то, что он имеет в то же время и великие достоинства и что это лучше мое произведение».

Его брат Михаил (для друзей Миша) мог бы на это ответить: «У тебя лучшие романы растут как грибы». Достоевский, как мы уже видели, много раз был уверен, как в аксиоме, что пишет свой лучший роман.

Но на этот раз он, пожалуй, не ошибся.

«Село Степанчиково и его обитатели» – удивительная книга, на мой взгляд лучшая из всего написанного Достоевским на тот момент.

Владелец села Степанчикова – полковник Ростанев, вдовец с двумя детьми: восьмилетним сыном Илюшей и пятнадцатилетней дочерью Сашенькой.

Мать Ростанева, тоже овдовев и проживая в городе с целым «штабом приживалок, мосек, шпицев, китайских кошек и проч.», вышла замуж во второй раз за генерала, а после смерти супруга, «окруженная толпой своих приживалок и мосек», она повторяла, рыдая и взвизгивая, «что скорее будет есть сухой хлеб и, уж разумеется, „запивать его своими слезами“, что скорее пойдет с палочкой выпрашивать себе подаяние под окнами, чем склонится на просьбу „непокорного“ переехать к нему в Степанчиково, и что ноги ее никогда-никогда не будет в доме его!»

«Надо заметить, – пишет Достоевский, – что во время самых этих взвизгиваний уже помаленьку укладывались для переезда в Степанчиково».

Полковник каждый день проезжает по сорок верст [48] , отделявших Степанчиково от города, чтобы увидеться с матерью и все-таки уговорить ее. Посредником в этих переговорах выступает Фома Фомич, который начинает журить Ростанева:

«Каково же будет вам, если собственная ваша мать, так сказать виновница дней ваших, возьмет палочку и, опираясь на нее, дрожащими и иссохшими от голода руками начнет в самом деле испрашивать себе подаяния? Не чудовищно ли это, во-первых, при ее генеральском значении, а во-вторых, при ее добродетелях? Каково вам будет, если она вдруг придет, разумеется ошибкой, – но ведь это может случиться – под ваши же окна и протянет руку свою, тогда как вы, родной сын ее, может быть, в эту самую минуту утопаете где-нибудь в пуховой перине и… ну, вообще в роскоши! Ужасно, ужасно! но всего ужаснее то – позвольте это вам сказать откровенно, полковник, – всего ужаснее то, что вы стоите теперь передо мною, как бесчувственный столб, разиня рот и хлопая глазами, что даже неприлично, тогда как при одном предположении подобного случая вы бы должны были вырвать с корнем волосы из головы своей и испустить ручьи… что я говорю! реки, озера, моря, океаны слез!..»

«Разумеется, – заключает Достоевский, – кончилось тем, что генеральша, вместе со своими приживалками, собачонками, с Фомой Фомичом и с девицей Перепелицыной, своей главной наперсницей, осчастливила наконец своим прибытием Степанчиково».

Поначалу «генеральша считала своею обязанностью в неделю раза два или три впадать в отчаяние».

Бывало, что она «вдруг, ни с того ни с сего, покатится на диване в обморок». А когда подбегал сын, разыгрывалась такая сцена:

«– Жестокий сын! – кричит генеральша, очнувшись, – ты растерзал мои внутренности… mes entrailles, mes entrailles!.. [49]

– Да чем же, маменька, я растерзал ваши внутренности? – робко возражает полковник.

– Растерзал! растерзал! Он еще и оправдывается! Он грубит! Жестокий сын! умираю!..»

В такой обстановке главным в доме постепенно стал Фома Фомич. Он заставил полковника сбрить бакенбарды, потому что ему казалось, что с бакенбардами тот «похож на француза и что поэтому в нем мало любви к отечеству». А вот Фома Фомич, не в пример ему, горячо любил свою родину.

Он заявлял, что намеревается «написать одно глубокомысленнейшее сочинение в душеспасительном роде, от которого произойдет всеобщее землетрясение и затрещит вся Россия. И когда уже затрещит вся Россия, то он, Фома, пренебрегая славой, пойдет в монастырь и будет молиться день и ночь в киевских пещерах о счастии отечества».

Он захаживал на гумно и заводил разговоры «с мужичками о хозяйстве, хотя сам не умел отличить овса от пшеницы», толковал «о священных обязанностях крестьянина к господину… <…>…И каким образом Земля ходит около Солнца…»

Он даже надумал было обучать дворовых людей французскому языку. То есть задумал нечто противоположное тому, что делал Лев Толстой, когда основал в Ясной Поляне школу и обучал грамоте крестьянских детей, а через три года после публикации «Села Степанчикова», в 1862 году, написал статью под названием «Кому у кого учиться писать: крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?». Толстой считал, что настоящие носители и хранители русского языка не дворяне, умеющие, как и он, читать и писать, но пишущие преимущественно по-французски, а крестьяне, которые тысячелетиями разговаривали по-русски, обходясь без всяких школ.