Чтение онлайн

„Что такое liberte? Свобода. Какая свобода? Одинаковая свобода всем делать все что угодно в пределах закона.

Когда можно делать все что угодно? Когда имеешь миллион.

Дает ли свобода каждому по миллиону? Нет.

Что такое человек без миллиона? Человек без миллиона есть не тот, который делает все что угодно, а тот, с которым делают все что угодно“».

Закончив предыдущую подглавку, я взял телефон и позвонил своему другу Никола, театральному режиссеру и актеру. Ему тридцать четыре, и он говорит, что он коммунист.

Вдвоем с ним мы написали пьесу под названием «Попросите меня одеться как итальянец, и я не буду знать, что надеть». В работе с ним мне очень нравится то, что мыслит он совершенно не так, как я, и мне часто кажется, что он ничего не понимает.

То есть нельзя сказать, что он совсем ничего не понимает, но он еще так молод, он на двадцать три года моложе меня, а двадцать три года – срок немалый, и, когда ему будет столько же, сколько мне, возможно, он поймет, какие глупости говорил, когда был на двадцать три года моложе. Он человек умный.

И вот я позвонил Никола и сказал: «Никола, сейчас я прочитаю тебе одну вещь, а ты скажешь, что ты об этом думаешь». Он ответил: «Хорошо».

И я зачитал ему ту самую цитату из Достоевского, которая заканчивается утверждением, что на Западе «человек без миллиона есть не тот, который делает все что угодно, а тот, с которым делают все что угодно».

Никола сказал, что полностью согласен, более того, ему эта мысль так нравится, что он вытатуировал бы ее у себя на спине кириллицей.

Вот вам еще одно подтверждение актуальности Достоевского.

Несколько лет назад вся Италия поголовно (я тоже не стал исключением) обсуждала одного синьора, который, по слухам, создал телевизионную империю, затем купил футбольный клуб и основал политическое движение, что помогло ему выиграть выборы и стать председателем совета министров Италии.

Этот, с позволения сказать, герой своего времени был настолько вездесущим, что очень хотелось забыть о нем, но это было непросто.

К примеру, однажды в январе 2007 года, возвращаясь из-за границы (откуда, точно не помню), я вышел на миланском вокзале, отыскал газетный киоск и попросил «La Repubblica» [51] . Это было еще в те времена, когда о последних событиях принято было узнавать из ежедневных газет.

В киоске мне ответили, что «La Repubblica» распродана. И я протянул:

– Нееет.

А мне сказали:

– Да.

– Но почему? – спросил я.

– Ну, там же напечатали письмо Вероники Ларио [52] .

Мне тогда было сорок четыре года, и еще никогда за мои сорок четыре года не случалось, чтобы я не смог купить газету, потому что ее уже раскупили.

Вот что делает проза Вероники Ларио.

И два слова о ее письме: Ларио сетовала в нем, что муж игнорирует дни рождения их детей, предпочитая после ужина проводить время с полуголыми девицами, в том числе и совсем юными.

Дело это, как помнят все, кто за ним следил, замять не удалось, и в конце концов дошло до суда.

В 2011 году, четыре года спустя, исполнялась стопятидесятая годовщина объединения Италии. Я написал небольшую статью, главным героем которой выступал слон и в которой говорилось следующее.

«Исходя из того, что, по моему твердому убеждению, мы вольны делать что хотим, если нам это удается, я вспоминаю, как, год назад приехав в Бергамо, я очень удивился, что балконы в домах по всему городу были увешаны трехцветными флагами. Я спросил у парня, который приехал встречать меня на вокзал: „Это что, мятеж против Лиги?“ – „Нет, – ответил он, – это сбор альпийских стрелков“.

Не знаю, как в эти дни выглядят другие итальянские города и села, но в Болонье, а точнее, в Казалеккьо-ди-Рено, сегодня, 16 апреля 2011 года, спустя месяц после празднования стопятидесятилетия объединения Италии, многие балконы по-прежнему украшены трехцветными флагами. Их не так много, как в Бергамо во время сбора альпийских стрелков, но они все равно производят странное впечатление.

Месяц назад, за несколько минут до выхода на сцену театра в Карпи [53] , где на фоне огромного трехцветного флага уже расположился оркестр из сорока оркестрантов, и каждый нацепил себе трехцветную итальянскую кокарду, меня спросили, не хочу ли я тоже надеть подаренную мне кокарду, которая до сих пор лежит у меня в комнате и которую я однажды попытался подарить дочери (повертев ее в руках, она спросила, что это, я объяснил, что это кокарда, тогда дочь спросила, для чего она нужна, я сказал, что ее вставляют в петлицу; она пристроила кокарду на левый глаз и, подержав какое-то время, сказала: «Нет, мне это не нравится»). Так вот, когда меня спросили, не хочу ли я вставить ее в петлицу, я готов был ответить «нет», но потом подумал, что все опять решат, что я оригинальничаю, и надел кокарду, хотя и прикрепил ее справа, по совету дирижера оркестра, а не слева, где сердце, и это меня приятно порадовало, потому что хотя бы в чем-то я был оригинален: иногда мне так мало надо для счастья.

Чего я не мог понять, да и сейчас не понимаю, в этом, как бы его назвать?.. Так и хочется сказать восторге, но, пожалуй, это не совсем точное слово: в этой, как бы это сказать, демонстрации?.. Возможно… хотя нет, слово «демонстрация» я чаще слышал, когда речь заходила о Туринской плащанице; в этом выставлении напоказ или даже показухе, да, наверное, показуха – самое точное слово; так вот, чего я не могу понять в этой показухе с триколорами, так это того, что люди, которые в эти дни выставляют напоказ трехцветные кокарды, насколько я знаю, никогда не отличались особым патриотизмом; мне тоже знакомо чувство патриотизма, но, если бы меня спросили, какую патриотическую песню я люблю больше всего, я продекламировал бы: «Наша родина – весь мир, наш закон – свобода, и только мысль мятежная в душе» [54] . Откуда такая бравада, всем понятно: так реагировала на идею независимости страны та политическая сила, которая никогда не приветствовала объединение Италии и которая, как мне представляется, натворила в Бергамо таких дел, что против нее восстало большинство населения.

То есть по факту, когда сегодня человек вроде меня, не самый образованный и не очень хорошо разбирающийся в том, что происходит в мире, видит итальянский флаг, у него это вызывает ассоциации не с чувством патриотизма, а с реакцией против Лиги; точно так же, когда он узнает о демонстрации в защиту женского достоинства, он видит в этом не рост филогинии [55] (не могу назвать это ростом феминистского чувства, да в данном контексте это, наверное, было бы и неуместно), а возмущение поведением мужчины, которого уличили в том, что после ужина он проводит время в компании полуголых девиц. Когда я поделился мыслями по этому поводу с одним другом, он посоветовал мне прочитать книгу американского лингвиста Джорджа Лакоффа «Не думай о слоне!» (в Италии она вышла в издательстве «Фузи орари» в переводе Бруны Тортореллы в 2006 году; 185 страниц, 12 евро). Я прочитал книгу и должен сказать, что речь в ней идет не совсем о том, о чем я говорил другу, но об очень похожем явлении – о фрейме (в переводе с английского frame – рамка, каркас, структура).

«Когда в рамках курса „Когнитивная наука“, который я читаю в университете Беркли, я объясняю первокурсникам, в чем суть фрейминга и как он работает, – пишет Лакофф, – начинаю я всегда с упражнения – даю студентам установку: „Не думайте о слоне“. Ни разу еще мне не попадался студент, которому это удалось бы. Любое слово, включая того же „слона“, вызывает в памяти некий фрейм, задает систему координат, которые можно заменить визуальным образом или приемами из других типов познания. Слоны очень большие, у них есть хоботы, они хлопают ушами, вызывают ассоциации с цирком и так далее. Значения всех слов определяются относительно фреймов. И даже если вы отрицаете фрейм, вы все равно активируете его. Ричард Никсон убедился в этом на собственном горьком опыте. Во время Уотергейтского скандала, когда он подвергался сильному давлению вплоть до требований отставки, он обратился к стране по телевидению. „Я не мошенник“, – сказал Никсон своему народу. И все тут же подумали, что он мошенник».