Чтение онлайн

Л. Толстой ненавидит или думает, что ненавидит их, но они любят его и сами идут к нему.

Один, – продолжает Мережковский, – всю жизнь мечтая о богатстве, прожил и, по всей вероятности, если бы не деловитость жены, умер бы нищим. Другой, всю жизнь мечтая о бедности, не только не роздал, но и приумножил свое имение. Может быть, все это – мелочь для таких людей; знаменательно, однако, что и в этой жизненной мелочи они так противоположны».

Эта антагонистичность, по мнению Мережковского, просматривается и в других аспектах жизни обоих писателей, в их политических взглядах, в том, как складывались их отношения с женщинами, женами и, так сказать, со светскими и церковными властями.

Мережковский, по сути, называет одного из них «тайновидцем духа», стремящимся к одухотворению плоти, то есть человеком «ночной, нижней бездны», которого влечет земля, а другого – «тайновидцем плоти», стремящимся к воплощению духа, то есть земным человеком, которого манит ночная бездна.

Первый, ночной, влекомый к земле, – Достоевский, второй, земной, притягиваемый ночной бездной, – Толстой.

В этой очень странной, нестандартной, познавательной и интересно написанной книге, одной из предтеч зарождающегося русского символизма, Мережковский, к слову сказать, делает весьма символистское предсказание.

Одно из ключевых понятий символизма как течения, равно как и той исторической эпохи, – «накануне».

Многих не покидало тогда ощущение, что они живут накануне невероятного, кардинального и необратимого перелома, поэтому настоящему даже в обыденных его проявлениях придавалось особое значение, как предвестнику надвигающихся непредсказуемых перемен.

Мне, скажем, очень импонирует факт, что две видные фигуры той эпохи: поэт Владислав Ходасевич и писательница Нина Берберова, – прожив какое-то время в гостях у Максима Горького в Сорренто, в своих мемуарах детально воссоздавали обстановку его виллы: Ходасевич (в «Некрополе») дал ее подробное описание; Берберова (в книге «Курсив мой») начертила план дома, указав расположение в том числе и их спален, словно это было очень важно – сообщить потомкам, что они спали именно в этих комнатах, а не в каких-то других. Как будто, если бы они спали в других, все могло бы быть иначе.

В монографии «Толстой и Достоевский» Мережковский как раз и предрекает в скором будущем такое важное переломное событие – появление в России нового романиста. Подобно тому, как Рафаэль являл собой некий синтез Микеланджело и Леонардо, этот грядущий русский писатель должен стать синтезом Толстого и Достоевского. И перед своими современниками и соплеменниками Мережковский ставит задачу способствовать появлению этого «русского Рафаэля»:

«Русским людям нового религиозного сознания следует помнить, что от какого-то неуловимого последнего движения воли в каждом из них – от движения атомов, может быть, зависят судьбы европейского мира, что как бы они сами себе ни казались ничтожными, как бы упадок, переживаемый современной русской культурой, ни казался постыдным, – все-таки от наследия Петра и Пушкина, Л. Толстого и Достоевского нельзя им отречься безнаказанно именно теперь, когда это наследие всего нужнее не только им, но и тем, у кого они в неоплатном долгу, ибо, может быть, если теперь отрекутся они, то – уже навсегда, безвозвратно».

Подозреваю, что многие читатели Мережковского верили в скорое появление синтеза Толстого и Достоевского и даже пытались что-то для этого сделать, но, как бы высоко я ни ценил русскую литературу двадцатого века, как бы ни восхищался ею, я понимаю, что предсказание Мережковского не сбылось.

Судя по всему, единственный синтез Толстого и Достоевского, с которым мне по счастливой случайности довелось столкнулся, – это книга Пьера Байяра о Толстоевском, изданная через сто с лишним лет после монографии Мережковского.

Изучением творчества Толстого занималось огромное количество литературоведов, вероятно, еще большее количество – изучением Достоевского. Если бы мне надо было выбрать по одному литературоведу из каждого лагеря, назвать тех, кто помог мне по-новому перечитать Толстого и Достоевского, более глубоко и осмысленно, чем я делал это сам, я назвал бы имена Михаила Бахтина (специалиста по Достоевскому) и Виктора Шкловского (писавшего о Толстом).

Из всего написанного Бахтиным о Достоевском, которому он посвятил множество работ, отмечу, на мой взгляд, главное – введение понятия «полифонический роман».

Полифония, считает Бахтин, свойственна почти всем современным романам, но у Достоевского она проявляется полнее и очевиднее, чем у других, причем настолько, что в его произведениях бывает трудно идентифицировать авторский голос, расслышать мнение автора, потому что голоса его героев, по мнению Бахтина, звучат так ясно и убедительно, с такой силой и достоверностью, что ни в чем не уступают авторскому.

А когда в современной русской литературе Бахтину нужно найти противоположный пример, назвать произведения, в которых авторский голос доминирует над голосами героев, подавляет и заглушает их, долго искать не приходится. Пример под рукой: это Лев Николаевич Толстой.

В последней своей книге «Энергия ошибки» Виктор Шкловский, обращаясь к «Анне Карениной», пишет:

«Толстой передает свое мышление другим людям. Это он сам как бы умирает от горячки. Сам жалеет и почти любит старика Каренина, а Каренин думает сам за себя [но как Толстой], и Вронский думает сам за себя [но как Толстой]».

Может показаться, что Шкловский в этом пункте согласен с Бахтиным. Однако он продолжает свою мысль:

«Пытаюсь сделать замечание.

Роман „Анна Каренина“ весь построен на внутренних монологах, как бы на непонимании людей друг другом.

Может быть, это сказано неожиданно, но, перечитывая книгу не в первый раз, удивился больше, чем читая Достоевского. Там герои мыслят одинаково, как будто они читали с детства одного автора – Достоевского».

Вот так. Когда речь заходит о Толстом и Достоевском, даже критики не приходят к согласию.

А вот мне нравятся оба писателя.

Я люблю и папу, и маму.

Вот такой я нехороший.

Сегодня 10 ноября 2020 года. Эту книгу я должен сдать к концу ноября, мне осталось написать еще треть, хотя работаю я над ней больше года. И чем я только думаю, как собираюсь ее закончить?

В 1866 году Фёдор Михайлович Достоевский тоже оказался в цейтноте, гораздо более жестком, чем в моем случае. Но выход нашелся – благодаря двум людям, и прежде всего издателю Достоевского, человеку, которой был кем угодно, только не благодетелем.

Когда в 1859 году после возвращения из ссылки Фёдор Михайлович снова обоснуется в Петербурге, Белинского он тут уже не встретит, и помощи ему ждать будет неоткуда.

Жизнь становится намного сложнее: ссоры с женой не прекращаются; на пару с братом он основывает журнал «Время», который цензура закроет через два года из-за статьи его друга Николая Страхова; в 1862-м он совершает поездку в Европу, о которой рассказывает в «Зимних записках о летних впечатлениях», не скрывая, что Европа ему не нравится, совсем не нравится.

«В конце 1862 года, – пишет Евгения Саруханян в книге „Достоевский в Петербурге“, – Достоевский впервые выехал за границу и побывал во Франции, Англии, Швейцарии, Германии. Вернувшись, он публикует „Зимние заметки о летних впечатлениях“. О свободе на Западе, la liberte, он пишет: