Чтение онлайн

Первой, центростремительной, функции, как считает Бахтин, отвечает литература, которая создается господствующими классами, дворянским сословием, приближенным ко двору.

Современник Пушкина (его одноклассник), поэт Кюхельбекер, отмечал, что «все пишут у нас, как иностранцы, слишком правильно, слишком красиво. В Афинах древних одна торговка признала иностранца только потому, что он говорил слишком правильно».

Он имел в виду дворян, получивших образование и близких ко двору.

В противовес этому, согласно Бахтину, «в низах, на балаганных и ярмарочных подмостках звучало шутовское разноречие, передразнивание всех „языков“ и диалектов, развивалась литература фаблио и шванков, уличных песен, поговорок, анекдотов, где не было никакого языкового центра, где велась живая игра „языками“ поэтов, ученых, монахов, рыцарей и др., где все „языки“ были масками и не было подлинного и бесспорного языкового лица».

Это своего рода артланг, «художественный язык». На нем и писал Достоевский – на языке ярмарки, балагана и рынка, на языке торговцев и пьяниц, на языке масс.

Вот почему я не понимаю Толстого и тех, кто, как и он, считает, что Достоевский пишет очень плохо. В его романах говорит не он – говорят его персонажи, и, если его персонажи не умеют красиво выражаться, это необязательно недостаток. Чтобы сделать свою мысль еще понятнее, приведу пример.

Несколько лет назад, в сентябре 2007 года, меня пригласили на Дни перевода, проходившие в Урбино.

Я не рискую выступать экспромтом, боюсь сбиться с мысли, поэтому записал текст выступления и просто прочитал его, а в следующем году включил в сборник своих речей, которые мне довелось произносить в разных местах по разным поводам. Процитирую здесь небольшой отрывок.

«Еще один пример, который я хотел бы привести, касается начала „Записок из подполья“ Достоевского; название этой книги переводят по-разному, включая и „Воспоминания о подполье“, и „Заметки из подполья“ (с названиями вообще связаны интересные истории, например, однажды я увидел роман Достоевского „Бесноватые“ (Gli indemoniati) и подумал: „Надо же, что-то неопубликованное“, – но оказалось, что так почему-то решили перевести название романа „Бесы“).

Но вернемся к началу „Записок из подполья“ (или „Воспоминаний о подполье“).

Повесть начинает так: „Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень“.

В первых же строках Достоевский запускает своеобразный звуковой волчок из трех фраз, каждая из которых включает местоимение я, существительное человек и прилагательные: больной, злой и непривлекательный. Члены предложения в них все время меняются местами: „я человек больной“, „я злой человек“, „непривлекательный я человек“. Ощущение, что кружится голова, – настолько здорово это сделано, на мой взгляд. Сама конструкция этих фраз, их звуковая оболочка помогает Достоевскому раскрыть характер персонажа. Человек из подполья, непоследовательный, отчаявшийся, смешной, так похожий на любого из нас, – он весь в этих фразах: „Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень“».

Таким образом, язык «Записок из подполья» – это язык маленького человека, язык отчаяния и лишений, язык самодовольной пошлости; все это и есть подполье, и голос человека из подполья не может быть милым и приятным – он может быть только таким – «страшным и удивительным».

Но вернемся к моей речи, произнесенной в Урбино:

«Я нашел итальянский перевод „Записок из подполья“, изданных в серии BUR classics. Начинается он так: „Sono un malato… Sono un malvagio. Sono un uomo odioso. Credo d’aver male al fegato“. („Я больной… Я злой. Я отвратительный человек. Я думаю, у меня больная печень“). Тут уже нет той звуковой оболочки, того звукового волчка, который мы наблюдали у Достоевского».

Казалось бы, все правильно, хороший, точный перевод, но ощущение, что речь идет о ком-то другом, как будто Ландольфи (перевод выполнил Томмазо Ландольфи) ввел успокоительное человеку из подполья, дал ему транквилизатор, сделал анестезию, и в результате получилось нечто хорошо написанное, правильное, но какое-то пресное на вкус.

Через несколько лет, в 2010 году, меня попросили перевести «Записки из подполья» (я назвал их «Memorie del sottosuolo»), и начинался мой перевод так: «Io sono un uomo malato… Un uomo cattivo, sono. Un brutto uomo, sono io. Credo di essere malato di fegato» («Я человек больной… Злой человек. Скверный я человек. Думаю, у меня болит печень».

Это улучшенный итальянский вариант, в котором я пытался передать и смысл, и структуру монолога человека из подполья. Ведь в русской версии, наблюдая за его речью, мы можем представить и его позу, и все его неестественные ужимки, выработанные за долгие годы; и гримасы злобы, отчаяния, самодовольной пошлости и досады, сменяющиеся на его лице, когда он рассказывает нам свою правду, порой такую парадоксальную (среди прочего он говорит, например, что два плюс два не всегда должно быть равно четырем, иногда нужно, чтобы оно было равно пяти); но это его правда, этого маленького человека, которого невозможно забыть.

В 1859 году, за пять лет до появления «Записок из подполья», в России был опубликован роман Ивана Гончарова «Обломов», который Владимир Набоков позже сравнит с циклом Пруста «В поисках утраченного времени».

Если главный герой «Поисков» на протяжении нескольких десятков страниц пытается заснуть (с этого начинается роман «По направлению к Свану»), то главный герой «Обломова», Илья Ильич Обломов, первые полторы сотни страниц, то есть всю первую часть романа, проводит лежа на диване, с которого так и не встает.

Да и в остальных трех частях он не отходит далеко от дивана.

В апреле 2020 года, когда за окнами, фигурально выражаясь, бушевала пандемия, отвечая на вопрос одного телеканала, что бы я порекомендовал сейчас почитать, я решил предложить «Обломова», роман о человеке, который добровольно делал то, что мы в Италии делали вынужденно, – проводил целые дни лежа на диване в полной уверенности, что лучшего занятия и быть не может.

Сразу после публикации романа, в том же 1859 году, вышла статья прогрессивного критика Николая Добролюбова, озаглавленная «Что такое обломовщина?». Статья сыграла важную роль в истории русской литературы: центральной фигурой в ней впервые становится «лишний человек» (это понятие вошло в литературный обиход после публикации повести [59] Ивана Тургенева, изданной за девять лет до появления статьи).

Добролюбов перечисляет целый ряд знаковых героев русской литературы: Онегин у Пушкина, Печорин у Лермонтова, Тентетников у Гоголя, Чулкатурин и Рудин у Тургенева – и отмечает, что все эти «герои замечательнейших русских повестей и романов страдают от того, что не видят цели в жизни и не находят себе приличной деятельности. Вследствие того они чувствуют скуку и отвращение от всякого дела, в чем представляют разительное сходство с Обломовым».

В подтверждение своей точки зрения Добролюбов цитирует эпизод из романа Тургенева «Рудин», в котором Рудин говорит: «Что делать? Разумеется, покориться судьбе. Что же делать!»