Чтение онлайн

Мистеру Джибсену, кажется, стало неловко.

– Что ж, тебе надо еще отдыхать и набираться сил. Не буду пока тебя беспокоить. Раньше тут был каретный сарай, а теперь помещение служит для лауреатов премии Бэйрда, так что оно в полном твоем распоряжении. Прости за некоторую скудность обстановки и местами совсем ужасное оформление. – Он кивнул на картину с Вашингтоном или кто это был. – Но ты найдешь тут все, что потребуется.

– Спасибо, – откликнулся я. – Тут очень славно.

– Если ты вдруг захочешь о чем-нибудь попросить, пожалуйста, не стесняйся обращаться ко мне, и я сделаю все, что в наших силах, чтобы помочь тебе устроиться поудобнее.

– Ну-у-у, – протянул я, оглядываясь в поисках рюкзака и с радостью обнаруживая его на стуле рядом с кроватью, – я под конец потерял в Чикаго почти все свои инструменты. Может быть, в музее найдутся какие-нибудь чертежные принадлежности?

– Не сомневаюсь – мы сумеем найти любые материалы, которые тебе понадобятся. Так что просто напиши список, и мы сегодня же все раздобудем.

– Сегодня же?

Он коротко рассмеялся.

– Ну разумеется! Помни – теперь ты всеамериканский иллюстратор!

– Правда?

– Хотя, возможно, посещаемость и бюджет этого не отражают, но мы не должны ни на миг упускать из головы, что мы – стопятидесятилетний институт, представляющий историю богатейшей научной традиции этой страны. Однако, – прибавил он, – хоть мы и признаем наше великое прошлое, мы должны неизменно смотреть в будущее, вот почему меня так взволновало твое драматическое появление вчера вечером. Кто бы мог подумать?

– Простите, – на меня вдруг навалилась кромешная усталость. – Я не хотел…

– Нет-нет-нет, совсем напротив. Возможно, вся эта неразбериха в долгосрочной перспективе окажется очень даже на пользу Институту. Я ради интереса упомянул нескольким коллегам, сколько тебе лет, и они совершенно обалдели, так что, как видишь, возможно, ты как раз самый удачный инструмент для того, чтобы привлечь к нам внимание и заставить народ снова заговорить о Смити.

– Смити?

– Ну да. Понимаешь, не зря же говорят, что все, мол, любят детей. Не то чтоб ты совсем уж ребенок – я по-прежнему считаю твои работы работами зрелого ученого, просто…

Похоже, у него опять кончились слова. Язык его так и застрял на шипящем «ссс» в «просто», пальцы потянулись к серьге в ухе.

Я подумал о докторе Клэр – как она сидит у себя в кабинете и пишет про речь, которую Эмма произнесла в Национальной академии наук почти сто пятьдесят лет тому назад. Как моя мать сидит в комнате, полной ее собственных работ, и создает другой мир: изгиб позвоночника стоящей за кафедрой Эммы, буравящий дырку в ее спине взор Джозефа Генри, враждебность, проступающая на лицах мужчин в первых рядах по мере того, как Эмма зачитывает слова, написанные вместе с Марией Митчелл как-то ночью в Адирондакских горах, пока над головой вращались звезды:

«Так давайте же судить о женщине-ученом не по тому, к какому полу она принадлежит, а по тому, хороши ли ее методы, соответствует ли она строгим стандартам современной науки и продвигает ли вперед грандиозный проект человечества по накоплению знаний. Этот проект превыше всего прочего – превыше пола, расы, вероисповедания». {161}

Я глубоко вдохнул.

– Что вы хотите, чтобы я сказал сегодня вечером?

– Сегодня? – Он засмеялся. – Но, конечно же, тебе вовсе не надо произносить никаких речей! Это старая договоренность, еще до тех пор, как… как все произошло, и…

161

И все же, в конце концов, эти слова принадлежали не Марии Митчелл и не Эмме Остервилль.

Ох, мама, мама. Зачем ты все это выдумала? Чего надеялась достичь? Неужели ты отказалась от карьеры ради того, чтобы изучить жизнь другой представительницы Спиветов, чьи честолюбивые мечты тоже завяли в сухих растрескавшихся холмах Запада? А вдруг и я обречен на такой же крах? Вдруг это у нас в крови – изучать чужую жизнь, пренебрегая своей?

– Но мне бы хотелось выступить.

– Хотелось бы выступить? Правда? А ты в состоянии?

– Да, – кивнул я. – Что вы хотите, чтобы я сказал?

– Сказал? Ну, ну… мы что-нибудь состряпаем. Если, конечно, ты не захочешь сам написать речь.

Официанты в белых перчатках разносили по залу подносы, и на каждом красовался набор всевозможных деликатесов, каких я и не видывал. Хотя порезы еще болели, я был заворожен изобильнейшей выставкой гастрономического разнообразия, намного превосходящей обычное довольствие на Коппертопском ранчо – Второе по вкусноте блюдо и Грейсино Зимнее Особое. {162}

Например: официант в белых перчатках зависал предо мной и очень учтиво произносил:

– Добрый вечер, сэр, не желаете ли тартара из тунца на запеченной спарже, сбрызнутой бальзамическим уксусом?

А я отвечал:

– Да, с удовольствием, – и все хотел добавить еще что-нибудь про его белые перчатки, но подавлял искушение, а он тем временем расстилал мне на ладони салфетку и специальными щипчиками перекладывал на салфетку эту изысканно-деликатесную штуковину.

– Спасибо, – говорил я, а он отвечал:

– На здоровье.

А я еще раз говорил это «спасибо», потому что и вправду был благодарен, а он легонько кланялся и шел дальше.

Мне хотелось попробовать все, что проносили мимо меня, но я быстро устал и вынужден был сесть. Перед приемом мистер Джибсен дал мне какие-то обезболивающие таблетки из неподписанной бутылочки.

– Вот молодец, – ласково похвалил он меня, когда я запил их водой.

На миг я испугался, а вдруг на самом деле это сыворотка правды и теперь мистер Джибсен начнет задавать мне каверзные вопросы, но он лишь улыбнулся.

– Волшебные таблетки, просто волшебные. В два счета взбодришься. Ты сегодня герой дня. Мы ж не хотим, чтоб герою дня было больно, правда?

Кроме того, он в самые сжатые сроки раздобыл мне супер-пупер смокинг. Около двух часов пришел портной и снял с меня мерки. Он был очень приятный – пожал мне руку и рассказал про своего кузена из Айдахо. Я спросил, не даст ли он мне копию моих размеров, и он сказал: «Ну конечно же!» – и переписал их на листке бумажки вместе со схематичным наброском моей фигуры. Так мило с его стороны, для меня такого еще никто не делал! Импровизированная карта моих размеров. {163}

163

Импровизированная карта моих размеров. Вклеена в блокнот З101

Я особенно любил карты, сделанные на скорую руку: в них импровизация сочеталась с открытием, их порождала непосредственная сиюминутная необходимость. Я спрятал эту карту своего тела в карман, твердо намереваясь поместить ее в рамку и хранить до конца дней.

Когда мы явились на ужин, Джибсен усадил меня за стол и сказал:

– Пока, Т. В., просто улыбайся и здоровайся. Речи начнутся через полчаса, не раньше. Не волнуйся, слишком много от тебя не потребуется. Если станет не по себе, постучи меня по плечу два раза, вот так.

И он два раза постучал меня по плечу.

– Хорошо, – сказал я.

Вокруг моей тарелки было аккуратно разложено какое-то неимоверное множество предметов сервировки. Совсем как рисовальные принадлежности у меня в спальне. Меня вдруг пронзило острое чувство утраты, болезненно-щемящая пустота. Мучительно захотелось вдохнуть запах моих блокнотов, пробежаться пальцами по знакомым инструментам.