Чтение онлайн

Облегчение было. Настоящее, глубокое. Но рядом с ним сидела странная тоска, и Марья злилась на неё так же честно, как раньше злилась на нить.

Тихон осторожно выглянул из-за печи.

— Рука болит?

— Рука нет. Голова от всех вас — да.

— Чаю?

Марья посмотрела на него с подозрением.

— Без приворотов?

— Без.

— Без ниток?

— Без.

— Без советов о личной жизни?

Тихон приложил руку к груди.

— Просто чай. Честный. Травы твои. Вода обычная. Намерения испуганные, но чистые.

— Тогда наливай.

Он засуетился у печи. Марья откинулась на спинку лавки и впервые за долгое время позволила себе просто сидеть. Свобода, поняла она, не значит, что рядом никого не должно быть. Свобода значит, что дверь открываешь сама. И закрываешь тоже сама. И если кто-то стоит за калиткой, он ждёт не потому, что нить тянет, а потому что ты ещё не сказала «можно».

На подоконник села сорока.

Осторожно. Почти вежливо.

— А завтра свадьбы тоже не будет?

Марья медленно повернула голову.

Сорока поспешно распушилась.

— Я просто уточняю расписание!

Марья взяла со стола сухую травинку и бросила в птицу. Та взлетела, возмущённо каркнула и понеслась над деревней:

— Не будет! Завтра свадьбы не будет! Но, может, когда-нибудь!

Марья закрыла лицо ладонью.

Из-за печи раздался испуганный шёпот:

— Я её не подсылал.

— Верю, — сказала Марья. — У неё собственная дурь.

Позднее, когда чай был выпит, сажа почти убрана, а Тихон наконец-то достал веник из трубы и торжественно поклялся больше не использовать хозяйственный инвентарь в панике, Марья вышла на крыльцо.

Ночь стояла тихая. Лес за деревней темнел густо, но уже не враждебно. На границе Заречья светилась тонкая зелёная линия — новая печать Велеслава. Она защищала, но не давила. Не тянула. Не требовала. Просто была там, где должна быть граница.

На перилах крыльца лежала рябиновая веточка.

Марья взяла её и долго смотрела на красные ягоды. Знак защиты. Знак границы. Возможно, знак того, что кто-то приходил и не вошёл, потому что обещал ждать приглашения.

Она улыбнулась почти незаметно.

Из темноты за бочкой раздался восторженный шёпот:

— Это уже можно считать ухаживанием?

Марья вздрогнула.

— Клава!

Кикимора высунулась из-за бочки, держа тетрадку наготове.

— Я просто изучаю новые форматы отношений без свадьбы. Для будущих записей. Очень полезно для болотной культуры.

— Запиши, — сказала Марья, — если мужчина оставляет веточку и прячется в лесу, это не ухаживание, а плохая коммуникация.

Из темноты у калитки спокойно прозвучал голос:

— Я не прячусь.

Марья медленно повернулась.

Велеслав стоял за калиткой. Как обещал — не входя без приглашения.

Клава издала тонкий звук, который мог быть писком восторга или началом новой записи.

Марья сжала рябиновую ветку в пальцах и поняла, что завтра ей всё равно придётся решить, что делать с Лешим Северного бора, который больше не связан с ней ничем, кроме собственного желания приходить к её дому.

И это почему-то пугало Марью сильнее любой брачной нити.

Утро пришло без нити.

Марья поняла это раньше, чем окончательно проснулась. Не было привычного тёплого или тревожного натяжения на запястье, не было зелёного света под кожей, не было ощущения, что где-то в лесу стоит Велеслав и расстояние до него можно почувствовать рукой. Пустота оказалась такой чистой, что сначала даже испугала.

Она открыла глаза, медленно подняла руку и посмотрела на запястье. Кожа была обычной: немного покрасневшей там, где несколько дней держалась брачная вязь, но свободной. Ничего не светилось, не тянуло, не звало её к старому дубу, к Яге, к очередному говорящему караваю или к Лешему, которого судьба пыталась подать ей как неизбежность.

В избе пахло печным теплом, мятой, полынью и обычным утром. Обычным настолько, что Марья несколько мгновений просто лежала, прислушиваясь к тишине. За стеной кто-то осторожно переставил кружку. Потом тихо скрипнула половица. Потом раздалось сдавленное сопение — такое напряжённое, будто его владелец пытался быть незаметнее пыли.

Марья повернула голову.

У двери стояли её сапоги.

Ровно. Носами к выходу. Без красных ниток, без обережных узелков «на скорое счастье», без тайной свахиной помощи и без признаков того, что внутри спрятали жениха, судьбу или хотя бы записку с добрым советом.

Это было подозрительно.

— Тихон, — сказала Марья.

За печью что-то вздрогнуло.

— Я тут.

— Вижу. Вернее, слышу, как ты стараешься не существовать.

Домовой вышел осторожно, в чистом жилете, с приглаженной шерстью и лицом существа, которое всю ночь репетировало покаяние перед зеркалом, но всё равно забыло начало. В руках он держал кружку с чаем и маленькое блюдце.

— Я чай сделал, — сказал он. — Просто чай. Без приворотов. Без ниток. Без трав на замужество. Даже без мяты, которая, как ты говорила, вызывает у меня приступы хозяйственного вмешательства.

Марья села на постели и прищурилась.

— Ты заболел?

— Исправляюсь.

— Так резко не надо. Выглядит подозрительно.

Тихон вздохнул, поставил кружку на стол и торжественно показал пустые ладони. Потом, подумав, показал рукава. Потом повернулся боком, чтобы Марья убедилась, что за спиной он тоже ничего не прячет.

— Всё чисто. Ни свах, ни судьбы, ни красной нитки.

— А мысли?

— Мысли есть, но я их держу при себе. Как умный.

Марья подошла к столу, взяла кружку и осторожно вдохнула запах. Травы были обычные: чабрец, немного зверобоя, щепотка смородинового листа. Ни одной подозрительной нотки, от которой хотелось бы немедленно выйти замуж за ближайший пень.

— Ладно, — сказала она. — Чай принимается.

Тихон просиял так, будто ему вернули право жить за печью.

Марья надела платье, заплела косу и подошла к сапогам. В одном из них лежал маленький оберег: грубый, неровный, сплетённый из сухой травы, тонкой рябиновой веточки и простой белой нити. Не красной. Не брачной. Белой.

Она подняла его двумя пальцами.

Тихон сразу уставился в пол.

— Это не на жениха, — поспешно сказал он. — Не на замужество. Не на «чтоб счастье само нашло». Это на свободную дорогу. Чтобы куда сама захочешь, туда и шла. А если не захочешь — чтобы никто не толкал.