Чтение онлайн

Параска раскрыла рот.

— Ты это кому?

— Всем. Но тебе в первую очередь.

Параска возмущённо выпрямилась, однако спорить не стала. Ситуация явно переросла тот уровень, где можно было победить одной уверенностью и опытом рассаживания гостей за свадебным столом.

Марья указала на край поляны.

— Женщины с солью и рябиной — по кругу. Не ближе к корням, чем на три шага. Если что-то тянется к ногам, сыпете соль и не обсуждаете, прилично это или нет. Мужики с вилами — не геройствуете. Вилами корень не победить, но можно задержать, пока остальные думают.

— А мы? — спросил Фрол, выбираясь из влажной тени. Его борода была полна тины, но взгляд стал серьёзным.

— Ты держишь воду. Если эта гадость полезет к заводи, заливаешь ей дорогу.

— А если вода обидится?

— Скажешь, что это по договору.

Фрол крякнул.

— Непривычно, но приятно.

— Меланья, — продолжила Марья.

Русалка сразу вдохновенно расправила плечи.

— Петь?

— Молчать, пока не скажу. Но голос держать наготове.

Меланья драматически прижала ладонь к груди.

— Это самое трудное испытание за всю мою посмертную жизнь.

— Значит, наконец-то займёшься серьёзным делом.

Клава шагнула вперёд сама.

— А я?

Марья посмотрела на её мокрую гирлянду, на болотную траву, на ряску, которая цеплялась за всё живое и неживое с одинаковым упорством.

— Ты связываешь те корни, что вылезут первыми. Не украшаешь. Не оформляешь. Связываешь.

Клава задумалась.

— То есть это оформление с воспитательным смыслом?

— Если тебе так легче, да.

Кикимора просияла.

— Я знала, что мой талант пригодится в решающий миг.

— Тихон, — сказала Марья.

Домовой вздрогнул.

— Я здесь.

— Ты держишь линию к Заречью. Домовая защита, пороги, печи, всё, что можешь поднять. Корневище не должно пройти к избам.

Тихон кивнул, и на этот раз в его лице не было суеты. Только вина и готовность сделать хоть что-то правильно.

— Не решать за тебя. Помогать, — пробормотал он. — Понял.

Марья услышала. Не ответила, но кивнула. Для сейчас этого хватало.

Велеслав смотрел на неё молча. Но молчание было другим: не холодным, не отстранённым, а внимательным. Он видел, как она собирает людей и нечисть в один круг, не требуя власти ради власти. Она просто называла вещи прямо, и все вдруг начинали понимать, что прятаться за страхом стало глупо.

Корень снова ударил по земле. Параска взвизгнула, но сыпанула соль так щедро, что белое облако осело на мох. Корень зашипел и отступил.

Параска посмотрела на свою ладонь с искренним потрясением.

— Работает!

— Конечно работает, — бросила Марья. — Я же сказала, а не посоветовала для красоты.

По кругу прошёл первый нервный, почти живой смешок. Он не снял угрозу, но вернул людям дыхание.

Агафья стояла внутри корневого круга, будто не слышала ничего вокруг. Её взгляд был прикован к ложной девочке. Та снова стала похожа на Оленку: маленькая, в старой рубашке, с мокрой лентой в волосах. Она протягивала руки и говорила голосом, от которого у Агафьи ломалось лицо.

— Мама, открой. Мне холодно.

Агафья сделала шаг.

Марья поняла: если сейчас просто крикнуть «это не она», ничего не изменится. Агафья уже слышала это и не верила, потому что надежда сильнее довода. Надо было ударить туда, где обман не сможет подражать живому.

— Агафья, — сказала Марья.

Сваха не обернулась.

— Она замёрзла.

— Что Оленка говорила, когда боялась?

Агафья замерла.

Ложная девочка тут же отозвалась:

— Мама, мне холодно.

— Нет, — сказала Марья. — Не что должна сказать мёртвая девочка в страшной сказке. Что говорила твоя дочь?

Агафья медленно повернула голову. Глаза у неё были мокрые, растерянные.

— Что?

— Когда она боялась. Когда падала. Когда видела грозу. Что она говорила?

Девочка в круге повторила мягче:

— Мама, мне холодно.

Марья не отводила взгляда от Агафьи.

— Вспоминай.

Агафья дрожала. Её пальцы сжимали край платка так сильно, что ткань затрещала. Потом губы шевельнулись.

— Она… она не плакала так. Никогда. Злилась. Топала ногой. Говорила: «Не трогай, я сама».

Марья тихо сказала:

— Если это Оленка, пусть скажет как Оленка.

Ложная девочка улыбнулась.

На этот раз улыбка не была детской.

Черты лица поплыли, глаза потемнели, тонкий голос сорвался вниз, в мокрый многоголосый шёпот.

— Мама…

Агафья отшатнулась.

— Это не она, — прошептала она.

Корни вокруг круга вздрогнули. Корневище потеряло часть ласки и больше не пыталось выглядеть добрым.

— Поздно, — произнесло оно.

Корни обвились вокруг ног Агафьи, поползли выше, к рукам, к груди. Она вскрикнула и попыталась вырваться, но теперь Корневище держало её не обещанием, а силой. Оно уже использовало её боль и больше не нуждалось в согласии.

Марья шагнула вперёд.

Велеслав мгновенно оказался рядом, но не перегородил путь.

— Осторожно.

— Объясняй.

— Если войдёшь в круг одна, оно снова попытается назвать тебя завершением обряда.

— Значит, не войду одна.

Он посмотрел на неё.

— Марья.

— Я сказала: не войду одна. Не сказала, что прошу тебя меня тащить.

Он кивнул.

Яга подняла посох.

— Агафья должна назвать обман сама. Она открыла дверь. Её правда закроет ту часть, что держится на материнской боли.

Марья крикнула:

— Агафья! Слушай меня. Если ты правда любишь Оленку, перестань кормить то, что носит её голос.

— Я хотела вернуть её, — выдавила Агафья сквозь рыдания. — Я только хотела вернуть её.

— Я знаю.

Эти слова дались Марье тяжело. Но они были правдой. Она не прощала. Не оправдывала. Не снимала вину. Просто знала: боль Агафьи была настоящей. Злом стало то, что она позволила этой боли стать чужими путами.

— Тогда скажи, что сделала.

Корни сжали Агафью сильнее.