Невозможное
Шрифт:
На улице и вправду собирался дождь: по небу рывками неслись, распадаясь на клочья и без конца меняя форму, свинцово-серые облака. Они будто торопились, спасаясь от надвигавшейся с запада тяжёлой тёмно-синей тучи, решительно захватывающей небосвод и постреливающей по краям короткими вспышками молний. Ветер закруживал на мостовой маленькие смерчики из мусора и пыли.
И выли где-то чудовища. И металось между каменными стенами в отдалении эхо выстрелов.
Ярнам одновременно жил и умирал, как всегда в последние годы. И где-то на улицах каждый день совершалось то, что ещё совсем недавно казалось невозможным.
«Нет, не может этого быть! Не может!..»
Пусть Эмили и не обучалась медицине, ей поневоле пришлось стать хотя бы в какой-то степени врачом. И сейчас она недоумевала: как это она могла пропустить, не заметить у самой себя симптомы, которые однозначно истолковала бы у другой женщины? Вот Арианна намётанным глазом распознала их, даже не расспрашивая и не проводя осмотра.
Но всё же…
Как это может быть?!
А может, Ферн ошибается насчёт этого свойства Древней Крови? Может, его кто-то обманул, намеренно или невольно ввёл в заблуждение?
Или же…
Или же это он сам зачем-то ввёл в заблуждение свою жену?
«Ну нет, зачем бы это могло ему понадобиться?»
«Ох… Не надо забывать: Кори — Охотник Церкви Исцеления. А что Церковь говорит о детях?»
«Каждый Великий теряет своё дитя и затем стремится найти ему замену».
Эмили прижала руку ко рту.
Тот день, когда Эмили чуть не погибла на мосту, а Ферн спас её…
Инъекция Древней Крови. Её кровь была чистой — Эмили ни разу не проходила кровослужений и не лечилась кровью в клиниках Церкви.
А потом? Часовня. Незримый Идон, под чьим всевидящим космическим оком она живёт с тех пор. Почти постоянно — не зря же Ферн запрещает ей выходить на улицу. А что если это он потерял своё дитя?..
А что если всё это — эксперимент, заранее спланированный и безупречно проведённый? И она — просто…
Подопытная?
Эмили безотчётно шагнула за порог. Остановилась, обхватив себя руками; подняла взгляд к грозно потемневшему небу.
Не может этого быть… Невозможно. Слишком много совпадений, такое невозможно запланировать!
«Особенно в Ярнаме, да…» — ироничный голос Арианны снова зазвучал в ушах.
Первые тяжёлые капли дождя упали на лицо. Покатились по щекам, как слёзы.
И слёзы — тоже…
«Неужели я подозреваю Кори… В этом?»
«Не окажись слишком доверчив. Под масками хорошо знакомых тебе людей тоже могут скрываться чудовища».
Это ведь она сама говорила ему! И теперь, выходит, ей надо повторить это самой себе, имея в виду любимого мужа?
«Идон, ты не можешь быть таким жестоким…»
С оглушительным треском небо разорвалось серебряной ветвящейся раной.
Дождь упал отвесной стеной, и Эмили едва нашла вход в часовню за непроницаемой пеленой небесной воды.
«Надо рассказать ему…»
Эмили с тревогой ждала, когда Ферн проснётся. Новость жгла её изнутри, мысли метались от солнечной радости (о, как она мечтала о ребёнке от Кори — и как больно ранили его слова о том, что этого не будет никогда!) к давящему страху и едва ли не панике (а вдруг всё же эксперимент?..)
Как минимум — она знала, какова будет первая реакция мужа.
«Я семь лет принимаю Древнюю Кровь… Это не может быть мой ребёнок!»
И снова — этот взгляд, яростный, словно обжигающий подозрениями и обидой.
«Думаешь, я не замечаю, что эти храбрые Охотники теперь с любой царапиной идут к тебе?»
Вот что он подумает в первую очередь. Да, Эмили знала, что муж любит её и верит ей. Но — она прекрасно знала и его характер. И понимала, что он снова сорвётся и будет кричать, а потом просить прощения… Или не будет. Возможно, в этот раз и не станет извиняться. Просто не поверит. Окончательно и непоправимо.
«Нет… Я не могу сказать ему. Только не сейчас. Я просто не могу».
Эмили дрожала от холода в промокшей одежде, но никакие силы не заставили бы её сейчас подняться наверх, в их с Ферном комнату, чтобы переодеться.
Увидеть лицо родного человека, в глубине души сомневаясь, что перед ней под его личной не чужой, не враг? Это выше её сил.
Только не сегодня…
Ферн снова и снова перечитывал странную записку, найденную между книг на полке в библиотеке часовни. Что за бессмыслица?
«Паук Бюргенверта скрывает всевозможные ритуалы и разлучил нас с хозяином. Ужасно досадно, у меня от этого голова трещит».
Что за паук? Какие ритуалы? У кого трещит голова?
Аккуратный почерк. Учёный? Студент Бюргенверта?
Охотник бережно сложил пожелтевший клочок бумаги, убрал его в карман и покинул библиотеку, решив наведаться в мастерскую и расспросить Германа.
Кукла, как обычно, радушно приветствовала посетителя, но Ферн, хорошо знавший хозяйку этого старого дома и тихого сада, безошибочно уловил в её лице какие-то напряжение и озабоченность.
— Что-то случилось? — Он нежно взял Куку за тонкую фарфоровую кисть, в очередной раз мимолётно удивившись мягкости и теплу там, где пальцы, веря глазам, ожидали встретить холод и безжизненную гладкость фарфора.
— Нет-нет, всё в порядке, дорогой Охотник, не беспокойся. — Кукла улыбнулась и с благодарностью легонько сжала руку Ферна. — Просто устала. Сегодня было особенно много дел.
— Сколько раз я предлагал — давай помогу тебе! — уже привычно возмутился Ферн: он нередко предлагал помочь хозяйке ухаживать за садом или наводить порядок в доме, но та всегда отказывалась, благодарила тихим нежным голосом и добавляла, что Охотник здесь — желанный гость, и он должен отдыхать и набираться сил перед Охотой. — Но ведь дело не только в усталости? — Он пытливо вгляделся в лицо Куклы — на первый взгляд неподвижное, но для Охотника уже давно не менее выразительное, чем лицо любой живой, настоящей девушки. — Тебя что-то беспокоит, я же вижу! Что случилось?
Кукла высвободила руку, отвернулась вполоборота, помолчала, покусывая губу и глядя в сторону.
— Герман, — неохотно и словно бы через силу проговорила она наконец. — Я беспокоюсь за него. Он опять плакал во сне. Звал Лоуренса. А ведь Первый Викарий давно умер…
— Я знаю, — мягко сказал Ферн, ободряющим жестом касаясь предплечья Куклы. — Учителю просто снятся тяжёлые сны. Особенно в такие ночи… — Он выразительно глянул на небо, где, словно намертво прибитая к небосводу, всегда в одной и той же точке висела огромная серебристая Луна. — Скоро Ночь Охоты. Воспоминания просыпаются и жаждут хоть ненадолго обрести подобие жизни. А их живая кровь — это наши слёзы…