Невозможное
Шрифт:
— Да, ты прав, милый Охотник. — Кукла печально кивнула. — И всё же… Мне так жаль его, просто сердце разрывается… — Она закусила губу и замолчала. Собственное сердце Ферна вдруг словно бы стало очень тяжёлым и неповоротливым, ударило изнутри в рёбра, как катящийся с горы большой камень. И замерло, как камень, налетевший на стену.
Как всегда от таких оговорок Куклы.
«…Однако любят ли боги свои творения? Я — кукла, созданная вами — людьми. Могли бы вы полюбить меня? Конечно… Я действительно люблю тебя. Разве вы не создали меня такой?»
— Пойду, проведаю его. Он в саду?
— Да, я отвезла его в «верхний сад», — кивнула Кукла. — Но, скорее всего, он задремал.
— Я не буду его будить, — пообещал Ферн.
— Знаешь… Пожалуй, разбудить его, когда ему снятся такие сны — благое дело, — задумчиво сказала Кукла. — Вспомни собственные кошмары. Думаю, ты был бы рад, если бы твой сон каждый раз прерывали. Но ты лучше многих знаешь — это не так-то просто сделать.
— Попробую. — Охотник коротко поклонился Кукле и направился за дом.
Старый учитель действительно спал, неудобно изогнувшись в своём кресле на колёсах. Ферн уселся на землю у ног наставника и стал вслушиваться в сиплое старческое дыхание. Герман время от времени судорожно вздыхал и слегка покашливал, но не бормотал и не вскрикивал, а это означало, что сейчас он видит какой-то более-менее безобидный сон.
Ферн и сам уже едва не задремал, когда старый учитель вдруг встрепенулся и выпрямился в кресле. Заметив сидящего перед ним Охотника, он сначала испуганно дёрнулся, потом улыбнулся с облегчением.
— А это ты, — сказал он приветливо. — Я, кажется, задремал. Совсем стар стал, уже не могу ни на чём сосредоточиться: хочу просто посидеть, послушать птиц, поразмышлять о том, о сём — а вместо этого засыпаю. — Он засмеялся старческим кашляющим смехом. — Как твои дела? Ещё не проводил ритуал вскрытия печати?
— Нет. Сначала я планировал разобраться с Хемвиком, — пояснил Ферн.
Ритуальную чашу он, конечно же, раздобыл, одолев поселившегося в старой церкви кровоглота. Правда, пришлось пережить ещё несколько «ложных смертей», которые по ощущениям, казалось, были не менее мерзкими, страшными и мучительными, чем оказалась бы настоящая, окончательная.
— Такую плату мир снов требует за возможность исправить ошибку, за второй шанс, который даётся тебе в мире яви, — пояснила Кукла, когда Ферн в очередной раз, задыхаясь и дрожа всем телом, рухнул к её ногам, не находя в себе сил сразу же вернуться к незавершённой схватке. — Отдохни, милый Охотник. Ты обязательно справишься, я верю в тебя.
Ферн, закрыв глаза, погружался в исцеляющее тепло её тихого голоса. Пальцы Куклы нежно перебирали его волосы, гладили по вискам, осторожно касались прикрытых век. И страх уходил, а боль забывалась, слабость и дрожь покидали тело, и невесть откуда взявшиеся силы и решимость уже нетерпеливо звенели в каждой мышце, струились по венам горячей Древней Кровью и победной песней Луны. И Ферн поднимался и, с благодарностью коснувшись губами тёплой кисти его доброго ангела, шагал к одному из надгробий, у подножия которого терпеливо дожидались малютки-Посланники, обитатели Снов, обладающие особой силой переносить его в те места, где он желал оказаться.
В конце концов кровоглот был повержен. Ферн, торопливо вколов себе последний шприц крови и морщась от боли и жжения в заживающих ранах, подошёл к полуразрушенному, засыпанному пылью, обломками и черепками алтарю и осторожно взял в руки древний артефакт исчезнувшей цивилизации птумеру — потемневшую серебряную чашу на длинной ножке, покрытую причудливыми узорами. Чаша оказалась неожиданно тяжёлой — будто была наполнена не пылью и мусором, а густой кровью; ножка ритуального сосуда обожгла руку холодом, как если бы Ферн взял эту чашу не с алтаря в разрушенной церкви, а извлёк из самой глубокой, стылой и сырой заброшенной гробницы птумериан…
«Пусть чаша укажет гробницу богов, пусть кровь послужит охотнику пищей».
Безумный шёпот ворвался в мысли Охотника, как сквозняк в пролом в стене церкви. Ферн едва не выронил чашу, отскочив от алтаря и испуганно заозиравшись. Никого…
Но снова ледяным ознобом по нервам — тихие голоса, будто бормотание сонма призраков. Пространство старой церкви словно бы само заговорило с Охотником, зашептало надрывно и настойчиво, не просто раскрывая некие жуткие тайны, а умоляя принять их, выслушать, разделить это знание с самим измученным Чумой и кошмарами, обескровленным и обезумевшим Ярнамом.
Знание безумца…
Ферн, пошатнувшись, опустился на залитый едкой кровью чудовища пол и закрыл лицо левой рукой. Из правой он так и не выпустил резную ножку чаши.
Так приходит озарение…
— Ты уверен, что готов отправиться в Хемвик? — в который раз переспросил Герман. — Тамошние ведьмы очень сильны. Не один Охотник сгинул в этом проклятом поселении, пытаясь отобрать у них наследие Кэрилла.
— Я ни в чём не уверен, учитель. — Ферн развёл руками. — Но, поскольку смерть для меня — всего лишь пробуждение из яви в сон, как говорит Кукла…
— Она так сказала? — вдруг перебил его Герман, нахмурившись. — Что это ещё за чушь?
— Ну, я ведь не раз умирал от когтей и яда кровоглота. — Ферн удивлённо глянул на наставника. — А потом просто оказывался у фонаря, живой и здоровый. И мог вернуться к схватке. Так и победил. А если бы Посланники не уносили меня сюда, в мир сна…
— Мы не в мире сна! — Герман неожиданно рассердился, подался вперёд и даже немного приподнялся над своим креслом. — Мы — в мире яви! Мир снов — это место, где обитают иллюзии! Вспомни свои сны о несуществующей жене и осознай разницу!
— Я понимаю, понимаю, — торопливо проговорил Ферн. — Но это ведь так похоже на сон, согласитесь! Во сне мы тоже умираем «не по-настоящему»…
— Это дар Луны, — сурово пояснил Герман. — Великого, покровительствующего Охотникам. Да, он властен и над снами, но нас это не касается! Мы обитаем в мире яви, а по ту сторону пелены сна нашли своё пристанище безумцы, которым вздумалось нарушить естественный порядок вещей. Например, Миколаш и его проклятая школа Менсиса.
— Кстати, — спохватился Ферн, доставая из кармана записку. — Я как раз о Миколаше хотел вас спросить. Как думаете — не о нём ли тут говорится?
Герман взял записку, развернул и поднёс к самым глазам, щурясь и смешно оттопырив нижнюю губу.
— Возможно, возможно, — пробормотал он, бросив взгляд на Охотника поверх края листка. — Миколаш занимался изучением мира снов, как путешественники изучают другие страны и континенты. Он мечтал научиться проникать туда по собственной воле, полагая, что именно там, за гранью мира яви, скрываются все тайны и все ответы, поиску которых они с Виллемом и Лоуренсом посвятили свои жизни. Но увы, в мире снов обитают только наши собственные искажённые воспоминания о мире яви. Истины там нет. А глупец Миколаш, соблазнившись иллюзией, связался с такими силами, с которыми не мог совладать и даже просто договориться. И к чему это привело? Он создал свой собственный мир снов. И в нём он, безусловно, получил такие желанные ответы, но, как истинный безумец, он больше не способен отличить реальность от грёзы. Он живёт в мире, сотканном из его собственных иллюзий, и полагает этот мир реальным. Бедняга… А ведь когда-то он подавал большие надежды. Был одним из лучших учеников Виллема… — Герман вздохнул.