Чтение онлайн

той таинственной Ингеборг, которая, якобы, живет в Вене (в

венах коленной чашечки); далекая Ингеборг – ее любовница

по переписке, лишь изредка приезжающая в Город по каким-

либо делам. Та, другая, спала со многими женщинами, она

знавала бордели, и ЭТА Ингеборг испытывает страшную рев-

ность, ежедневно думая, где ТА, с кем и где она, эта другая,

темная и импульсивная Ингеборг. Она обращается, чтобы раз-

веять этот страх, к тому дню, когда они вдвоем, – как паучиха

о двух телах, как две сестры, вылупившиеся из одного паучьего

яйца, спаянные лапками, по воле случайности сросшиеся от

рождения коленными чашечками, – совратили солдатика. Его

комплекцию можно было назвать крупной, девственный, с

пульсами крови, как дудка, как крики, как детство, как смерть;

наверное, в регулярной армии он часто подвергался оправдан-

ной травле. Ингеборг не испытали к нему жалости, но вырази-

ли жалость, проведя передними лапками по его груди, чтобы

аорта его крикнула, спела дудкой, выстрелила вперед сквозь

шею навстречу женщине, оттопырилась; они говорили ему

теплые слова, будто выкраденные из чьих-то писем, откуда-то

возникли неизвестные клятвы, которые влюбленный мог пи-

сать возлюбленной, бросать их бутылочными письмами в море,

и Ингеборг, mater tenebrarum, своровали их и подарили солда-

тику; и тот, конечно, пошел на их зов.

Она спела ему приворот, и мужчина пошел к ней, поло-

жил ладонь, взмокшую, страшную (если задуматься, если ут-

вердиться в предмете, любой предмет будет средоточием ужаса,

как много страха в огромной мужской ладони, если предста-

вить ее отпиленной по запястье, и увидеть трепыхание этих

волосков на тыльной стороне, как водоросли на темном или-

стом дне, и когда этот краб или эта блоха на твоем колене; и

когда она сжимается, ты точно знаешь, что у тебя не хватит

сил помешать, если что-то пойдет не так, если дудка перестанет

кричать) ладонь на коленную чашечку, он хотел получить ее

заповеди, страшный краб на горе Сион, но он и сам боялся,

будто истинно предстал перед лицом Бога гнева, когда при-

слушался ухом к гудению крови в груди Ингеборг, прижав-

64

Нежность к мертвым

шись отверстием ушной раковины к соску, а паучиха ощутила

темноту, кружащиеся пустоты в его ушной раковине, и сразу

вспомнила детство, зеленоватые запахи, детство, гулкость ти-

шины внутри морской ракушки. Она пропела, простонала ему

что-то из Шумана, что-то из «Шепотов и криков» Бергмана,

чтобы он уже никуда не делся, проСиренела куда-то в его глу-

бокую даль, притворилась, что от искренности сомкнула веки и

сказала, что «до тебя я спала только с женщинами и только

мастурбировала, немного заведенная, что отец может зайти в

комнату, обращая иллюзию отца, каждую его пуговицу, в ре-

альность и возбуждаясь навстречу этому, особенно пуговицам,

смазываясь, мастурбировала и спала с женщинами, исторгая в

запястье Шумана, шептала (когда хотелось крикнуть), чтобы

отец не услышал». И конечно, этому солдатику стало как-то не

так, как должно быть, все мечты это темные отмели, где иногда

отыскиваются утонувшие девицы и солдаты, которым предсто-

ит оттащить их на сушу, часто совокупляют их или те, кто не

хотят от страха, хотя бы разглядывают их гениталии, чтобы

ощутить в себе, воспитать в себе желание женщины, и если

этого желания нет, когда смотришь в эту воронку, в этот хаос

слипшихся от ила волосков внутри пизды и представляя вме-

сто ила возбужденную до слизи пизду, то всегда обманываешь

себя, что все дело в мертвости. Что все дело в мертвости, а не

женщине. Откуда оно идет? Из самого центра. По такому же

закону, один педераст всегда видит другого в толпе. Нет важ-

ности, какова внешность или что-то другое, они всегда видят и

узнают, черная метка пересекает щеку, выбрита ли эта щека

или покрыта бородой, черный шрам пересекает зубы, пересека-

ет грудные мышцы.

Это черный мол, черная заводь, с литрами воды и тоннами

ила, любые мыслимые конструкции приходят на помощь во

время глубокого и липкого страха, – Ингеборг расстегивает его

штаны. Ему кажется, что жизнь изменится, красавица Инге-

борг, у которой строгий отец, которую каждый желал бы, –

желания своей плоти именуя желанием свадьбы, – каждый

желал Ингеборг, и вот она досталась лишь ему, но она говорит

«я спала только с женщинами», и это обращает его к центру

собственной воронки, но он ничего не говорит, ведь никогда

нет никакого толка говорить, что Карфаген уже разрушен, что

есть люди, чей Карфаген — от рождения разрушен каким-то

65

Илья Данишевский

нелепым стечением звезд, ведь существуют и иные: девочки,

утонувшие, изнасилованные отцами, или, скажем, Авель, всегда

есть чей-то жертвенный пример… Ингеборг расстегнула его

штаны, и он возбудился, потому что возбуждение может про-

исходить от страха, потому что бывают тела с особым темпера-

ментом возбудимости, потому что он унесся к воспоминанию о

велосипедном путешествии к Козьему Мысу, когда рядом с

ним ехал его друг, и все возбуждение, нарастающие скачки

внутри шеи – все это можно списать на быструю езду, а потом

он думает о покое Козьего Мыса, когда она гладит, немного

царапая, шею. Но она была только с женщинами, а он не хочет

на такой жениться, ведь чистая идея свадьбы есть только в том,

кто темный ил, и где можно не опошлять ее багровостью своих