Чтение онлайн

стки смыслов, какие-то нексусы, но идеи и четкость уплывали,

в нем было слишком много миссис Вулф, чтобы позволить себе

иной тип письма, злокачественная Вирджиния головного мозга,

и поэтому он так и не решался написать о Якобе книгу. Шум и

ярость (аллюзии не бывают случайными) воспоминаний нельзя

сравнить с девятым валом и даже щелчком предохранителя,

тихая и незамутненная жестокость памяти похожа на протоки

или нелогичные пробоины сердца, память беспорядочна и

спонтанна, в ее глубине прокладывают свои дороги чудовища-

рыбы и скаты фантазий, радостные секунды разорваны, как

бабочки, поперечно разделены видениями давно ушедшей боли,

и боль снова шумит, как мотор, наполняет тело жизненной

силой. Эта тревога, это чудовище разомкнуло тихую ночь, и

вот, штиле нахт уже мертв, и таинственная Дева Голода всплы-

вает из омута подсознания; беспорядочная и спутанная, как

миссис *** в лохмотьях из мужских жил, ловко выхваченная из

общего невнятного потока мыслей — женщина, потерявшая

Якоба в сутолоке Барселоны, женщина-бывшая-жена, женщи-

на-чудовище, которая потеряла родного сына, мерещится Дже-

кобу в темноте, как чудовище, носящее ожерелье из человече-

ских костей, монисты мошонок (кто-то засыпал внутрь кожа-

ных мешочков горошины), бахрому крайней плоти, длинная

женщина с по-мужски волосатыми запястьями медленно про-

сачивается в комнату вместе с лунным лучом; лунный луч

проходит сквозь ее горло, где зияет красная дыра, и лунный

свет, проходя туннелем этой раны, красными бликами падает

185

Илья Данишевский

на лицо Джекоба; маленький мальчик Якоб плывет в тишине,

куда его скинули убийцы, эта бывшая жена плывет в паутине

тревог, ее образ в образе Девы Голода — это крохотная точка на

горле, крохотная отметина от удара Джекоба, опухшая щека от

удара Джекоба, пробоина щеки от желчных слез, дегтем идет

запястье, она в юбке из желтых роз, а когда приглядишься —

это оторванные и собранные в единый узор, чудовищную ком-

пиляцию, крылья желтокрылых бабочек упавших за парапет

детей, маленький Якоб был найден на четвертый день; вы-

гнившие глаза Девы Голода смотрят на Джекоба томно-

влюбленно, как смотрят женщины; мужские руки Девы Голода

увиты пуповинами и прямыми кишками, грязное содержимое

стекает по ее запястьям, гнойнички обступили крупные вены

на шее, в ее прическе — длинном начесе седых волос — семей-

ство мышей поедает свои испражнения и потомство, плавает

золотая рыбка, рыба-кошмар ползет по ее лбу детенышем стре-

козы.

Кошмарный Мара в облаке пинокодина. Современный

Будда курит гашиш. Кошмары Джекоба Блёма меланхоличны и

прохладны, как пальцы, брезгливо гладящие нелюбимое влага-

лище и проникающие в его слизистую суть, и как слизь пря-

мой кишки и мокрота. Кошмарный Мара проступает в реаль-

ность в ту ночь, которую называют Рождеством, в лепестках

печальных роз, в наркотическом трансе, с телом, как древо

Ботхи, с глазами холодной мудрости и глазами утонувшей

женщины. Гумберт слышит крохотную Ло. Та скребется в под-

поле рассудка. Ее движения становятся шумом и яростью. Дева

Голода — это крохотная девочка с пробоиной в черепе. Она

приходит из таинственного храма, сложенного извращенной

рукой из медвежьих костей и облепленного гусеницами ярко-

желтого цвета, из нутра малодушия и хрупкости человеческого

рассудка; из сплетения жил, из метастатических болей, из ужа-

са упавшего с качелей ребенка, из судорожных кошмаров роди-

телей, потерявших первенца, из работы того, кто режет край-

нюю плоть, кто после массового обрезания заталкивает ее в

свое брюхо; «…она всегда здесь, Гумберт, стоит лишь едва при-

коснуться к двери, стоит только прижаться ухом к замочной

скважине, как она овладеет тобой, Дева, чей язык может про-

никать сквозь коридоры и замочные скважины, чья слюна вос-

певает пучинный страх, дева-рыба, плывущая повсюду, в без-

186

Нежность к мертвым

раздельной темноте, в черной пустоши, в египетской темноте;

впуская ее, Гумберт, ты позволяешь ее частям являться в мир

реально и вещественно; придет год — чудовищный рок, челове-

чество на краю циферблата — и она споет «Нью-Йорк — Нью-

Йорк», эта Дева, что одета в одежды из мужских жил, в бусы

метастаз, носит серьги ампутированных раковых клеток и гени-

талий, бесполый Мара ночных вокзалов, тень Каина и эрекция

умирающего от простатита, Дева-столетие, свернута в клубок в

самых недрах твоего и моего рассудка, и в каждом, осквернен-

ном нашими помыслами; она безгранична и питается малоду-

шием, ужасом перед переменами, она — это сила, заставляющая

рушиться четкие структуры, семейная пара, склеенная страхом

расстаться… она уже здесь, Гумберт, она всегда здесь. Для не-

которых — с самого детства…», Гумберт прислушался. Часы

медленно отбивали одиннадцать, жена накрывала на стол, все

сползались в гостиную на праздничное мясо, шел густой снег,

Гумберт прислушался, во всем этом существовала смерть, кро-

хотная Ло шла к своему отцу, миссис *** приняла форму

умершей девочки, чудовище во плоти двигалось внутри рассуд-

ка Гумберта.

Праздники всегда давили на мои нервы. Особенный их па-

фос наполнял меня грустью. Уже поддатая толпа стекалась в

гостиную, где жена Гумберта накрывала на стол, белые скатер-