Чтение онлайн

натыкается больным зубом на твердую стальную молнию шта-

191

Илья Данишевский

нов, воет, смотрит вверх и видит, как вокруг уже не известного

лица — три в одном, святая Обрезанная Троица — сияет в кро-

ви и нимбе из крайней плоти, крайняя плоть, как вьюн, вьется

и вьется, вращается диск нимба, сверкает острыми краями, как

ножницы, колени святого дрожат, и Гумберт отпускает их в

ужасе перед карой.

О, божественное обрезание! Когда святой покидает Гумбер-

та, живых голубей уже нет, или они улетели, но есть несколько

отклеванных от шей голов. Господин Гумберт расстегивает

ширинку. Всегда должен быть первый камень, чтобы выросла

гора. Пальцы не слушаются, они дрожат, они кровоточат, они

очищены от кутикул, они пытаются сладить с ширинкой, и вот

они чувствуют нежную и хрупкую крайнюю плоть, сдавливая

ее — сосудики, пропускающие сквозь мембрану кровь. У Гум-

берта нет ножниц, но он думает, что клюв на оторванной голо-

ве — очень похож на ножницы. В одной руке сжимая член, а в

другой голубиную голову, он смотрит вверх: темнота, тьма,

глубина, ангел ждет жертвы; и Гумберт просит «отпусти ме-

ня…» и понимает, что нужно делать.

192

Нежность к мертвым

6. Бесформенная Юдоль

Последняя служба святого отца Уильяма (я-есть-Воля)

пришлась на пору Дня Мертвых, была зима, рот отца Уильяма

заиндевел, перед его глазами собрались дети, чьих родителей

забрал ветер. Детей было мало, не было нужды отпирать ста-

рые замки церкви, все собрались на улице, площадь вымостили

стульями. В Городе были любовники, беспризорники, были

зимы, все было, как в других городах, но более открыто, и по-

этому проповеди отца Уильяма подходили к концу. Он запер

церковь, ему больше не хотелось вытирать древний воск, поли-

ровать серебро, не хотелось мастурбаций, не хотелось целибата

и что-то рассказывать людям. Мудрая старость отца Уильяма

глазами уперлась в глаза смерти; с тех пор, как красавица Ин-

геборг покончила собой, не было в Городе никакого движения.

Больше никаких блесток, бисера и проповедей. «Во всем вино-

ваты ведьмы… Во всем всегда были виноваты ведьмы», во всех

городах всегда находится кто-то виновный, Уильям не хотел

его искать, он сказал детским макушкам, смерзшимся волосам

об этом, но они услышали только «…во всем виноваты ведь-

мы», почему бы, собственно, и нет, кто-то должен быть, а кто-

то не быть. Уильям ощущал День Гнева, но не мог резюмиро-

вать свою жизнь. Все свои осколки он рассказал, ему было

холодно, но он не знал, какой в этом смысл. Проповедь не

повисла в воздухе, она обвалилась, Уильяма это расстроило,

ему показалось, что он долго что-то строил, а потом внезапно

отмахнулся от этого и построенное осталось бездушным и об-

ломанным, через годы это что-то разграбят, Уильяма забудут,

он забыл написать свое имя на хрупком фундаменте Этого,

Город смотрел на него и не видел, Уильям тоже не видел, па-

ства разошлась, появилась мысль, что и правильно, хорошо, что

не открывал церковь. Замки смерзлись, можно было обжечь

пальцы. Не хотелось обжигать пальцы просто так. Кто-то здесь

и среди был любовниками, отступниками, кто-то сопротивлял-

ся, а кто-то мерз, все прошли «мимо», никто не достиг, так не

193

Илья Данишевский

только в этом Городе, так везде, все Города остаются недостро-

енным, потом тонут, от количества кирпичей зависит только

время, всегда полураспад. Уильям не знал, откуда взялось сло-

во «полураспад», он устал рассуждать о мужчинах, войнах и

женщинах, эти рассуждения сразу тонули, всегда и все оказы-

валось мертворожденным в человеческой глотке, а глотка

Уильяма была такой же человеческой, как глотки не знавших о

Деве Марии, все тонуло, и Дева Мария тоже. Были ненужные

слова «брат, отец, мать», они шли единым потоком, были «ов-

ца», «снег», «целибат», видимо они шли раздельно, были «лю-

бовь, Бог, секс», но в них все было очень трудно. Но все было

примитивным, отец Уильям не имел ничего из названного, а

если когда-то и имел, все утонуло. Незачем было говорить эти

слова, – Ингеборг умерла.

Девочки-мальчики назначали даты и явки, в юности Уиль-

ям смотрелся в воду, и в воде казалось, что он — внутренний

Уильям и тело трудно сочетать, что внутренность никак не

соответствует внешности, были побеги, явки, даты и юность,

когда Уильям верил, что люди бывают слабы, как лед, что они

чего-то не делают (как того хочет Уильям) из страха, малоду-

шия, ужаса, неправильных дат и явок, видел в воде нетриви-

ального себя, что дамы не приходят, потому что назначены

неправильные сроки, что все придет, все сойдется. Уильям не

понимает, зачем он это делал, а если бы не делал, что было бы,

и было бы что-то, без этих моментов, когда они не приходили,

когда он засыпал и оправдывал их, когда они не приходили,

когда он отсчитывал новые дни, когда часы перескакивали с

«вчера» на «сегодня», а Уильям все ждал — было ли в его жиз-

ни что-то, кроме этого. Был ли целибат, была ли церковь, он не

знал, ему казалось, что ничего не смерзлось, просто так полу-

чилось, он не знал, было ли хоть что-то, и ПОЯВИЛОСЬ бы,

разорви он. Всегда засыпал по воле (Уил-ай-эм!) и даты-явки

от сердца, существовало ли что-то с Больших букв, всегда бы-

ли не те дамы, не те целибаты, церкви с неправильными свеча-