Чтение онлайн

— Здрав будь, — Раска голоса своего не узнала: истончился, дрогнул.

Тихий выронил палку из рук, подскочил, бросился было к унице, но остановился на полпути и прищурился:

— И тебе не хворать, — ухватился за опояску, выпрямился. — За каким таким делом?

— Так это… — запнулась и умолкла.

Хельги взором обжег, послед вздохнул и едва заметно улыбнулся:

— Порчу снимать?

Раска опять слов не нашла, а вот румянцем залилась таким, что жарко стало.

— Чего молчишь? — Тихий подошел близко. — Тебя здесь целовать или в кусты потащишь?

В тот миг вспомнился унице вчерашний вечер и поцелуй, каким наказал пригожий. С того горько стало: обида точила, гордость колола.

— Зря пришла, — прошептала и подалась к воротам.

— Постой, Раска, — Хельги не пустил, взял за локоть. — Дурость сказал, не злись. Если б ты не пришла, сам к тебе явился.

— За каким таким делом? — уница выпрямилась, не хотела слабины давать.

— Да за тем же, что и ты. Раска, порча на мне. Ох, какая порча, — напустил на лик печали. — Без тебя никак.

Уница оглядела пригожего с головы до ног, послед — обратно:

— Оно и видно. Морда наглая, глаза бесстыжие. Точно, порча, — склонила голову к плечу. — Хочешь, сниму?

Хельги в лице поменялся, взором ожёг:

— Раска…

— Иди сюда, — поманила и пошла к крыльцу, зная, что потянулся за ней.

Там подобрала прут, каким Тихий хлестал столбушок неповинный, и обернулась:

— Тебе как? Вдоль или поперек? Я всяко умею.

— Эй, погоди, — Хельги отскочил потешно. — Эдак мою порчу не снимешь, точно говорю. Тут иное надобно.

— Да ну? А я мыслю, что поможет, — Раска улыбку давила. — Иди сюда, иди, не опасайся. Так приласкаю, что всю живь помнить будешь.

— Я и без прута тебя не позабуду, — шагнул к ней. — Бей, коли охота есть. Стерплю.

Раска, помня обиду, замахнулась, но так и не ударила: рука сама собой разжалась, выпустила палку.

— Не можешь? — Хельги брови изогнул печально. — А жаль. Если бы ударила, мне б полегчало. Раска, вечор обидел тебя, так знай, себя наказал тоже.

— Олежка, так и я тебя напрасно ругала, — и говорить-то такого не хотела, а будто само с языка соскочило.

— Веришь мне?

Уница молчала долгонько, слов искала, и вскоре нашла:

— Хочу поверить, — прижала руки к груди и качнулась к Тихому. — Олег, ты не злись только.

Хельги будто вздохнул легче, плечи расправил и улыбнулся широко:

— Владу мне поминать станешь, чую, — хохотнул.

— А ты Ньяла? — и она усмехнулась. — Чего ж не пытаешь о нем?

— А чего пытать? Отлуп ты ему дала.

— Тебе откуда знать? — удивилась.

— Утресь видал тебя у причалов.

— За мной ходил? Почто? Зачем?

— А сама не догадаешься? — Хельги снова опалил взглядом. — Порешила бы с ним уйти, я б не отпустил.

Раска голову склонила к плечу, зарумянилась, словно девчонка. Послед разумела — слова его по сердцу пришлись. С того и потянулась к косе, принялась плести кончик:

— Так уж и не пустил, — улыбалась. — А ну как не послушалась тебя?

— Тогда бы я пошел за тобой. Раска, почто изводишь? — встал рядом, опалил жарким дыханием висок. — Радуешься, что плохо мне?

— Так уж и плохо, — шагнула бездумно к воротам и потянулась на улицу в теплый душистый вечер.

— Хуже некуда, — Тихий шел за ней, ни на шаг не отставал. — Без тебя тоска и темень.

— Болтун, — говорила ласково, нежно, радовалась, что идет за ней, слова его ловила жадно.

— Хочешь, чтоб умолк?

Раска обернулась, встретила взор Хельги — горячий, дурманящий:

— Да говори уж, — засмеялась.

— Сама напросилась, — Тихий шагнул ближе, пошел вровень. — Но знай, заговорю так, что себя не вспомнишь.

Послед залился соловьем: и руки-то у нее, у Раски, нежные, и волоса-то золотые, и глаза-то ясные.

Она слушала, радовалась его речам, но более всего тому, что шел рядом и глядел только на нее.

От автора:

Прокорм — если родители не имели возможности прокормить ребенка, его отдавали в семью, где еды было больше.

Худородный — худой род. Малочисленный.

Делать хорошую опару — далеко не всем женщинам доверяли замешивать тесто для хлеба. Обычно этим занималась самая умелая и опытна женщина в семье, роду. Такие умелицы ценились очень высоко.

Плевальщик — редкий навык посева репы. Семена репы очень мелкие, раньше их плевали в землю, чтобы посев был равномерным, а урожай — обильным. Репу называли — вторым хлебом и очень ею дорожили.

Шапка лета — середина лета.

Нить в полотне — полотно жизни/судьбы плели Доля и Недоля. Судьба человека была известна богам заранее, но в своих интересах они могли изменить ее, путая нити, или обрывая их.

— Ну расскажи, — упрашивала Раска. — Взаправду соленое?

Хельги прищурился, оглядел уницу, полюбовался на щеки ее гладкие, на глаза бедовые, на губы манкие:

— С вечера не умолкаю, ясноглазая. Эдак язык отсохнет. Не жаль меня?

— Олеженька, ну страсть как любопытно про море. Ужель конца и края ему не видно? Ужель шире Волхова? — гладила по плечу, смотрела ласково, но и с хитрецой. — Ты сильный, крепкий, уж сколь наговорил, так осиль еще два слова. А я метнусь и квасу тебе холодного принесу. Хочешь?

Хельги улыбнулся счастливо, прикрыл глаза и прислонился к столбушку: сидели на крыльце Раскиного дома долгонько. Давно уж звезды небо усыпали, луна вошла в силу, засияла не хуже солнца, а уница все не отпускала, да и сам Тихий уходить не хотел, а если правду молвить — не желал, чтоб ночь эта предлетняя закончилась.

— Квасу хорошо бы, — кивнул пригожей. — Только уж возвращайся вборзе.

— Что так? — она встала с приступки, взгляд кинула нежный. — Боишься соскучиться?

Хельги хотел уж слов ласковых наговорить, рассказать, как люба ему, но сердце шептало иное, вот его и послушался: поднялся, взял Раскину руку и приложил к своей груди.