Чтение онлайн

Всю жизнь я охотился за сокровищами и шел за ними по следу — а следов было не счесть. Я искал четырехлистники в саду и монетки на улице, правда, мне все больше попадалась выплюнутая жевательная резинка, но ведь была же надежда. Я рылся в кучах песка в поисках фульгурита, который мог образоваться после удара молнии, и радовался, если случалось его найти. А по вечерам, глядя в небо, высматривал на нем падающие звезды. Надев резиновые сапоги, я отправлялся в Фалькеслев на поиски каменных топоров и наконечников копий в свежевспаханном поле, а в порту я ложился на причал и вглядывался в воду. Пахло смолой и гнилыми водорослями, и я считал проплывающих косяками рыбешек и ловил крабов, опуская на веревочке в воду головы камбалы.

У наших соседей — семейства Хансенов — возле дома росли лесные орехи. Господин Хансен работал в литейном цехе и все время кашлял. Я собирал каштаны в саду епископа, виноградных улиток, кольца для кольцевания птиц и стеклянные шарики. Дядя Хельмут подарил мне кусок горного кварца и окаменелость — застывшую каракатицу, называлось это «аммонит», и они пополнили мою коллекцию на книжной полке.

Но интереснее всего были почтовые марки — похожие на ярких бабочек, альбом был набит ими, и все вечера, что я просидел в столовой, переставляя их, слились для меня в один. Марки были для меня окном в мир, который оказался больше и богаче, чем я мог представить себе прежде. В этом мире было полно королевских профилей и названий неведомых мне стран: Гельвеция или Суоми — а самым красивым из них мне казалось название Формоза. Где-то меня ожидала страна, в которой жили попугаи, росли орхидеи и по небу плыли розовые облака, и, пытаясь найти эту страну, я отправлялся в кругосветное путешествие, осматривал пирамиды, меня вез паровоз — а потом я отправлялся авиапочтой в Гренландию или на фрегате в Италию. Я присутствовал на Олимпиаде в Мехико и приветствовал короля Фредерика Девятого в красном мундире, и понимал, что уже пора ложиться спать, когда добирался до рождественских марок. Собравшись с силами, я закрывал альбом и начинал ждать завтрашнего дня.

Не сомневаясь, что близок к раскрытию какой-то тайны, я приступал к расследованию, как герои книг Энид Блайтон и Эриха Кестнера, и бродил на цыпочках по дому. Постукивал по стенам в коридоре, прислушиваясь, нет ли где-то потайной дверцы, может она здесь? Тут какой-то странный звук. Самым зловещим помещением в нашем доме была котельная — она находилась прямо под моей комнатой, и я мысленно селил туда висельников, черных котов-картежников и всякую нечисть из сказок братьев Гримм. Много лет я не решался войти туда. И вот, наконец, осторожно открыв дверь, я нащупал выключатель, боясь, что сейчас на меня из темноты кто-то выскочит, но оказалось, что это всего лишь серая теплая комната, в углу которой тихо шумит котел. Ничего тут не было страшного: токарный станок, садовая мебель, коробки с обувью, газеты и всякое барахло, которое аккуратно соскладировал здесь отец, — ведь никогда не знаешь, что может пригодиться, — а за занавеской я обнаружил большой старый чемодан.

Этот чемодан вполне сгодился бы для переезда в Америку — черный, потертый и таких размеров, что в нем можно было спрятать человека. Возле ручки готическим шрифтом были написаны инициалы — F.S. Это был чемодан Папы Шнайдера. Я умирал от любопытства, так мне хотелось узнать, что внутри, и постучал по обивке чемодана. На мгновение мне стало страшно — а вдруг сейчас оттуда выскочит сам Папа Шнайдер? Но чемодан был заперт. Наверняка он набит сокровищами. Может быть, Папа Шнайдер охотился на диких животных? Я представил себе его в тропическом шлеме в африканской саванне. Или в смокинге на палубе океанского лайнера. Я не сомневался, что чемодан оказался у нас в подвале только по одной причине — он предназначался для того, чтобы отправиться со мной через Атлантический океан.

Оставалось лишь найти ключ, и я даже знал, где его следует искать, не решаясь додумать до конца эту мысль, — в секретере. В секретере в гостиной хранились хрустальные бокалы, важные документы и ценные вещи. Сверху на нем стояли бронзовые часы, а на откидной доске — фарфоровые фигурки. Трогать ящики и крышку запрещалось — я был уверен, что крышка эта с двойным дном. Наверняка в ней таились ответы на все загадки. Боясь, что меня застигнут врасплох, я долго не решался залезть в секретер, и, наконец, больше не в силах был ждать. И тут все получилось как-то само собой.

Как только мама ушла в лавку Ольсена, я, чувствуя себя последним вором, — очень непривычное ощущение — принялся за дело. Действовать надо было быстро. Чтобы добраться до ящиков, нужно было передвинуть фигурки, но главное было не забыть, как они стоят. Я прислушался: тихо ли за дверью, не слышно ли шагов в подвале? Бронзовые часы тикали все громче и громче. Я перебирал старые паспорта, свидетельства о рождении, родословные, какие-то бумаги со штампами — синими, черными, красными, на некоторых бумагах был немецкий герб. Шкатулка с украшениями, золотые монеты, которые мне подарил доктор Яшински на день рождения, фотографии бабушки и дедушки перед автобусом и фотографии семейства в Клайн-Ванцлебене. На дедушку я был не похож, и я стал рассматривать Карен — вот какая она, серьезная. Затаив дыхание от страха, что меня застукают на месте, я открыл маленькую дверцу.

За ней оказался коричневый конверт, на котором маминой рукой было выведено «Erinnerungen von Hildchen»[117]. Я осторожно открыл его. Он был набит фотографиями ее мамы и отца, Генриха Фоля, школьными табелями, дипломами за победу в спортивных соревнованиях — теннис, плавание, верховая езда, тут же лежал ее документ о прохождении трудовой повинности «Arbeit f"ur Dein Volk adelt Dich selbst»[118] и «Fragebogen f"ur die Entnazifizierung Hannover»[119]. У меня не было времени внимательно все рассматривать, я стал искать дальше и нашел сложенное письмо от Хорста Хайльмана. На нем стояла дата: Берлин, 20.8.42. Сверху он приписал печатными буквами «Geheim/Vernichten»[120]. Письмо было написано наклонным почерком, и мне трудно было его читать, да и не мне оно было адресовано. Потом мне попалась мамина записка с рождественскими пожеланиями, написанная перед ее первым Рождеством в доме Папы Шнайдера.

«Дорогой младенец Христос! Я маленькая Хильда Фоль, я живу в Клайн-Ванцлебене. Я хотела бы получить в подарок игрушечную коляску и орехи, яблоки и имбирное печенье, и еще елку, вокруг которой можно будет ходить и петь „О du fr"ohliche“[121]. Это будет так хорошо. Но я не знаю, где мне делать уроки, поэтому я прошу еще и небольшую конторку. А чтобы лепить, я хотела бы коробочку пластилина. Коврик у кровати у меня совсем старый, нельзя ли подарить мне новый? И маленький примус. И еще книжку. И новый самокат с резиновыми колесиками. И еще чего-нибудь сладкого».

На конверте была наклеена красная марка с изображением ангелочка и надписью «Gloria in excelsis Deo»[122] номиналом в 5 пфеннигов. Казалось странным, что мама когда-то была маленькой. Я подумал о маленькой Хильдегард Фоль и взял коробочку, которая лежала в глубине, приподнял крышку и тут — словно удар молнии! Вот оно, сокровище под радугой и горшок с золотом — и смерть одновременно: Железный крест. Черный крест в серебряном обрамлении, со свастикой в центре. Это был мамин крест. И тут я услышал, как открывается входная дверь.

Многие годы я думал, что они правы — мама была нацисткой, и я стыдился ее и защищал ее, но на самом деле все было не так. Она получила награду из рук генерала Регенера — после войны, — и наградили ее за спасение сотен немецких солдат от депортации в Россию. Узнал я об этом от дяди Хельмута. Собравшись с духом, я стал расспрашивать маму, и она рассказала, что ей удалось провести начальника сектора Красного Креста мистера Плайтера, он напился в стельку, признался ей в любви и назначил ее Chief clerk[123] санитарной службы, как она его и просила. Тогда она, воспользовавшись машинами «скорой помощи», организовала побег солдат и самовольно переправила их из госпиталя через Эльбу — на запад. Она не смогла помочь Хорстхену, но благодаря ей множество других людей были спасены — каждый день она подвергалась опасности, ее в любой момент могли разоблачить. Когда за мамой пришла военная полиция, мама решила, что ее сейчас арестуют. Но ее всего лишь попросили прибыть в штаб американского командования — арестовывать ее не собирались. Ей ничего не объяснили, но мама согласилась. Оказалось, что послал за ней генерал Регенер, он уже был военнопленным. Он хотел с ней о чем-то поговорить. На своей деревянной ноге он вошел в комнату для свиданий, пожал ей руку и поблагодарил, а потом достал коробочку и вручил ей Железный крест 2-й степени.

Орден так и хранился в этой коробочке вместе с черно-бело-красной орденской лентой. Она никогда его не доставала и никому про него не рассказывала. Лишь один раз я видел, как она его надела, было это в 1967 году. В Монреале проходила Всемирная выставка, папа с мамой отправились в большое путешествие по Канаде. Посмотрели Ниагарский водопад и на обратном пути заехали в «Lions Club»[124] в Чикаго. Вскоре после их возвращения их исключили из местного отделения клуба в Нюкёпинге — не настолько уж он был «интернациональным», чтобы терпеть нацистку в своих рядах, как они сказали. Когда они в тот вечер вернулись из отеля «Балтик», мама была в ярости.