Чтение онлайн

Ветер притих, припал к земле, потом вновь заставил взметнуться в пляске смерти опавшие листья, поднял, закрутил облако пыли. Я почувствовала всю безмерность своего одиночества; печаль была острее той, что напала на меня несколько дней назад, когда я вышла от Понса: ведь это случилось теперь уже во второй раз! Слезы мои иссякли, и отсутствие их было тяжким наказанием. Внутри у меня горело и скребло, веки и глотку щипало.

Я ни о чем не думала, ничего не ждала и вдруг поняла, что рядом кто-то стоит. То была Эна, взволнованная, запыхавшаяся, — должно быть, она бежала. Я медленно повернулась — мускулы мои словно бы одеревенели, как у больной, и любое движение стоило большого труда. А у нее — я это увидела! — глаза были полны слез. В первый раз я видела Эну плачущей.

— Андрея! Ну какая ты дурочка! Андрея!

Лицо у нее передернулось, будто она хотела засмеяться, и слезы потекли еще сильней: казалось, она плакала вместо меня, настолько разрядил мое напряжение ее громкий плач. Не в силах произнести ни слова, она протянула мне руки, и там, на улице, мы обнялись. Сердце билось часто-часто — ее сердце, не мое, оно стучало, как молот, где-то совсем близко. Мгновенье мы стояли обнявшись. Потом я рывком высвободилась из ее объятий. Я увидела, что она смахнула слезы, и на лице расцвела улыбка, словно бы она никогда и не плакала.

— А знаешь ли, Андрея, что я тебя очень, очень люблю? — сказала она… — Я и не знала, что так тебя люблю… Я не хотела снова тебя видеть, как все, что могло мне напомнить этот проклятый дом на улице Арибау… Но когда ты на меня так посмотрела на лестнице…

— Я на тебя посмотрела «так»? А как?

О чем мы говорили, для меня не имело значения. Значение имело лишь утоляющее боль ощущение нашей дружеской близости, оно несло мне утешение, проливалось бальзамом в душу.

— Вот… Не знаю, как объяснить тебе. Ты смотрела с такой безнадежностью… И еще… я ведь знаю, что ты меня так сильно любишь, так крепко, так верно… и я тебя, ты не думай…

Говорила она бессвязно, и эта отрывистая речь казалась мне преисполненной глубокого смысла. От асфальта поднимался запах смоченной дождем пыли. На нас падали крупные, теплые капли, а мы не двигались. Эна погладила меня по плечу и прижалась своей мягкой щекой к моей. Конец всем недомолвкам. Все волнения успокоились, улеглись.

— Прости меня, Эна, за сегодняшнее… Ты ведь не выносишь, чтобы за тобой шпионили, знаю. До сегодняшнего дня я никогда этого не делала, клянусь тебе… И в разговор твой с Романом я оттого и вмешалась, что мне показалось, будто он угрожает тебе. Может, это все смешно, я понимаю. Но мне так показалось.

Эна отодвинулась и посмотрела на меня. На губах ее блуждала улыбка.

— Но ведь это было так нужно! Ты как с неба спустилась! Разве ты не понимаешь, что спасла меня? Если я была с тобой грубой, так ведь это от невероятного нервного напряжения. Я боялась расплакаться. Ты же видишь, что теперь я плачу…

Эна глубоко вздохнула, словно так ей было легче справиться со своими переживаниями. Заложив за спину руки, она как бы потягивалась, освобождаясь от напряжения. На меня Эна не глядела. Казалось, что и говорила она не для меня.

— Конечно, Андрея, в глубине сердца я всегда понимала, что твое отношение ко мне — это нечто из ряда вон выходящее, но я никогда не признавалась себе в этом, не хотела признаться. Истинная дружба казалась мне химерой, пока я не узнала тебя, так же, как казалась мне химерой любовь, пока я не узнала Хайме. — Она застенчиво улыбнулась — Иногда я думаю: что я сделала, чем заслужила эти два подарка судьбы… Я была ужасной, циничной девчонкой, поверь мне. Никогда я не верила ни в какую золотую мечту, а жизнь всегда оборачивалась ко мне своей самой светлой стороной, — с большинством людей бывает как раз наоборот. И я чувствовала себя всегда такой счастливой…

— Эна, ты не была влюблена в Романа?

Голос мой звучал слабее, чем стук идущего вовсю дождя.

— Скажи, ты не была влюблена в Романа? — спросила я снова.

Быстрый, неопределенный взгляд слишком блестящих Эниных глаз был мне ответом. Потом она поглядела на небо.

— Мы промокнем, Андрея! — крикнула Эна и потащила меня к входу в университет.

Там мы и укрылись. Омытое дождем, лицо ее посвежело, хотя и казалось усталым и бледным, как после сильного жара. С неба уже низвергались целые водопады, гремели раскаты грома. Мы молчали и слушали дождь, который успокаивал меня и словно одевал свежей листвой, как деревья.

— Какая красота! — сказала Эна. Ноздри у нее затрепетали. — Была ли я влюблена в Романа, говоришь? — продолжала она, и на лице появилось мечтательное выражение: — Видишь ли, он меня очень интересовал. Очень!

Она тихонечко рассмеялась.

— Еще никого не удавалось мне довести до такого отчаяния, так унизить…

Я посмотрела на нее с изумлением. Она видела только освещенную вспышками молнии завесу дождя, у самого своего лица. Земля, казалось, кипела и, задыхаясь, избавлялась от всех скопившихся в ней ядов.

— Ох, какое это наслаждение знать, что кто-то на тебя охотится, думает, что ты уже попалась ему в руки, а ты ускользаешь, оставив его в дураках. Какая необыкновенная забава! В душе у Романа сплошное свинство, Андрея. Он обаятелен, он очень одарен, но какая мелочная и подленькая у него душонка! С какими женщинами привык он иметь до сих пор дело? Сильно подозреваю, что с существами, подобно двум теням, кружившим у лестницы, когда я поднялась к нему… Эта жуткая служанка, которая у вас работает, и еще другая женщина, странная такая, рыжеволосая. Теперь я знаю, что ее зовут Глория… И еще, возможно, с каким-нибудь нежным, робким созданием, вроде моей матери…

Я искоса взглянула на нее.

— Знаешь, в молодости моя мать была в него влюблена. Только из-за этого я и хотела познакомиться с Романом. И какое разочарованье! Я дошла до того, что возненавидела Романа. Не случалось ли тебе возненавидеть человека, о которым ты творила легенду, а потом увидела, что герой куда ничтожнее твоих вымыслов, что на самом деле он даже куда меньше стоит, чем ты сама? Моя ненависть к Роману иногда достигала такой силы, что он ощущал ее и дергал головой, будто по нему проходил ток. Какими необычными были первые дни, когда мы только пытались приблизиться друг к другу! Не знаю, была ли я несчастна или нет… Я была одержима Романом. Бежала от тебя. Поссорилась из-за какой-то глупости с Хайме, не могла его видеть. Скорее всего я чувствовала, что стоит мне снова встретиться с Хайме, и мне волей-неволей придется покончить с этим приключением. А тогда я была слишком увлечена, почти отравлена… Когда я с Хайме, я, Андрея, опять становлюсь доброй, с ним я совсем другая. Не поверишь, но иногда я пугаюсь, ощущая в себе эту двойственность, эти силы, толкающие меня в противоположные стороны. Когда я становлюсь слишком доброй и возвышенной, меня вдруг охватывает желание царапаться. Навредить кому-нибудь малость.

Она схватила меня за руку и, заметив, что я инстинктивно ее отдернула, ласково улыбнулась.

— Пугаю тебя? А как же ты хочешь быть моей подругой? Ведь я вовсе не ангел, хоть и очень тебя люблю… Есть люди, которые щедро наполняют собой мое сердце: это Хайме, мама и ты, конечно, каждый по-разному. Но какая-то другая моя часть тоже требует своего выражения, я должна избавить ее от ядов, излить их. Думаешь, я не люблю Хайме? Я его очень, очень люблю. Не могу даже представить себе свою жизнь, отторженной от его. Все время хочу, чтобы он был рядом, весь, целиком со мною. Я от него в восторге. Но существует еще вот что: любопытство, эта лукавая тревога сердца, и угомонить ее невозможно.