Чтение онлайн

Она быстро сбросила блузку и показала огромный кровоподтек на спине.

Я рассматривала эту ужасную отметину, и вдруг мы поняли, что, кроме нас, в комнате есть еще кто-то. Повернувшись, я увидела бабушку, сердито покачивавшую маленькой ссохшейся головкой.

Ах, этот бабушкин гнев! То был единственный раз на моей памяти, когда я видела бабушку в гневе… Она принесла только что полученное письмо. И с досадой потрясала им.

— Скверные девчонки! — сказала она. — Что это вы замышляете, маленькие злодейки? В сумасшедший дом доброго человека… ведь он кормит и одевает своего сына и качает по ночам, чтобы только его жена спокойно спала! Сумасшедшие! Вас, вас обеих, да и меня в придачу запрут в сумасшедший дом, прежде чем хоть один волос упадет с его головы!

Словно в отместку, она бросила письмо на пол и ушла, покачивая головой, вздыхая и что-то бормоча.

Брошенное на пол письмо было ко мне. Эна писала мне из Мадрида. Весь курс моей жизни круто менялся.

Я только что упаковала чемодан, туго стянув его на всякий случай веревкой, чтобы не подвели ненадежные замки, и очень устала. Глория сказала, что ужин на столе. В этот последний вечер она пригласила меня ужинать вместе с ними. Утром она припала к моему уху:

— Все стенные зеркала с канделябрами продала. Я и не знала, девочка, что за это безобразное старье дадут столько денег!

Хлеба в тот вечер было вволю. Подавали рыбу. Настроение у Хуана было вроде бы хорошее. Ребенок что-то болтал, сидя на высоком стульчике, и я с удивлением заметила, что за этот год он очень вырос. Уютная семейная лампа бросала отблески на темные стекла балконной двери.

— Плутовка! — сказала бабушка. — Ну, посмотрим, скоро ли ты приедешь повидаться…

Глория положила свою маленькую ручку на мою, лежавшую на скатерти.

— Да, Андрея, приезжай поскорей! Ты же знаешь, что я очень тебя люблю.

В разговор вступил Хуан:

— Не надоедайте вы Андрее. И правильно делает, что уезжает. Наконец-то ей представляется случай что-то делать, работать… Пока что нельзя было назвать ее слишком работящей…

Кончили ужинать. Я не знала, что сказать. Глория сложила в раковину груду грязных тарелок и стала красить губы, потом надела пальто…

— Ладно, девочка, обними меня, может, я тебя и не увижу… Ты ведь очень рано уезжаешь, да?

— В семь.

Я обняла ее и, странное дело, почувствовала, что люблю ее. Она ушла…

Хуан молча постоял посреди прихожей, глядя на мои манипуляции с чемоданом: я хотела поставить его к входным дверям, чтобы мой отъезд никого не потревожил. С грубой приветливостью мой дядя взял меня за плечо и поглядел на меня, держа на расстоянии своей вытянутой руки.

— Ну, племянница, пусть все будет хорошо! Теперь ты увидишь, что жить в чужом доме совсем не то, что в своей семье, но тебе нужно набраться опыта, понять, что такое жизнь.

В последний раз вошла я в комнату Ангустиас. Было жарко, окно было открыто; знакомый отсвет уличного фонаря тянулся печальной желтой полосой по плиткам пола.

Мне не захотелось больше думать о том, что меня окружало, и я легла. Письмо Эны открыло передо мной новые спасительные дали. И на этот раз вполне реальные.

Длинное-предлинное письмо. Эна рассказывала в нем обо всех своих заботах и надеждах. Она сообщала мне, что Хайме этой зимой тоже будет жить в Мадриде. Он наконец решил закончить курс, а потом они поженятся.

Спать я не могла. По-моему, было невероятно глупо снова испытывать это чувство тревожного ожидания, которое год назад в деревне заставляло меня вскакивать каждые полчаса с постели, — я боялась прозевать шестичасовой поезд, — и все же я не могла избежать этой предотъездной тревоги. Прежних иллюзий у меня уже не было, но отъезд волновал меня — ведь он нес мне освобождение. В Барселону на несколько дней приехал Энин отец; утром он заедет за мной, чтобы взять с собою в Мадрид. Ехать мы должны на его машине.

Когда шофер очень деликатно позвонил, я была уже на ногах. При сумеречном свете, проникавшем сквозь балконы, квартира казалась тихой и спящей. Я не решилась заглянуть к бабушке. Не хотелось будить ее.

Медленно спустилась я с лестницы. Что творилось у меня в душе! Я вспоминала, с какими безумными надеждами, с какой всепоглощающей жаждой жизни поднималась я по этим ступеням в первый раз. Теперь я уезжала, так и не узнав ни жизни во всей ее полноте, ни радостей, ни больших, серьезных интересов, ни любви. Мои смутные ожидания не сбылись. Ничто не сбылось. Ничто. С пустыми руками уходила я с улицы Арибау. Так, по крайней мере, я тогда думала.

Около черного длинного автомобиля меня ждал отец Эны. Он сердечно пожал мне руки. Повернувшись к шоферу, отдал ему уж не знаю какие распоряжения, потом сказал мне:

— Обедать мы будем в Сарагосе, а прежде хорошенько позавтракаем. — Он широко улыбнулся. — Вам понравится путешествовать, Андрея. Вот увидите…

Свежий утренний ветерок бодрил. Земля вставала влажной от росы. Прежде чем сесть в машину, я посмотрела на дом, в котором прожила год. Первые солнечные лучи били в его стекла. А через несколько минут и улица Арибау, и вся Барселона остались далеко позади.

Эта история начинается ноябрьским днем 1938 года. Марта Камино стояла у самого края пристани, где должен был пришвартоваться пароход из Испании. Ее юная фигурка, в темной юбке и светлом джемпере с короткими рукавами, четко выделялась на фоне ослепительно сверкавшей воды. Слабое в тот день дыхание моря шевелило ее коротко стриженные волосы, белокурые и блестящие. Прикрывшись рукой от солнца, девочка взволнованно и нетерпеливо вглядывалась в даль. В это время пароход, обогнув большой волнорез, входил в Пуэрто-де-ла-Лус.