Чтение онлайн

Недолго музыка не играла. Трек на повтор в арендованном кабриолете, ночной серпантин с сумасводящем пейзажем, наш ор до срыва голоса. В лицо бриз свободы, на губах горький апельсин, а плакать впервые не хотелось совсем.

До поры до времени. До моего заселения в номер, до смешивающегося дыма сигарет в полумраке комнаты, до скулежа сквозь зубы, когда сидели на полу лицом к лицу и Улька с ужасом глядя на меня, зажав до побеления пальцев рот, слушала историю моего убийства.

А потом легче, потом проще. Потом смешная тетя Валя, Улькина мама, знатно разбавляющая наше трио своей искренностью, постоянной готовностью восхищаться непривычными для нее вещами (ибо пляжный отдых — это всегда успеется, а на Барбадосе есть особенные места), и материнским теплом, которого мне так не хватало. Неделя пролетела незаметно. Их неделя, завтра утром был назначен вылет. Тетя Валя, замучавшая Ульку сборами к вылету еще с раннего утра текущего дня, то есть начав собираться фактически за сутки, недолго просидела с нами в открытом баре на берегу рядом с отелем и отправилась в номер. Чтобы в тысячный раз все перепроверить, завести сорок будильников и лечь спать пораньше, чтобы точно не проспать.

Пара коктейлей на нашем столике, неторопливо смакуемых под ненавязчивую барбадосский фолк с легкой примесью регги и теплый бриз морского ветра, с вплетениям запаха сочных цветов, нежно целующий кожу, слегка посмуглевшую под ласковым солнцем жемчужины Карибов.

И милые сердцу беседы ни о чем плавно скатились в то, что еще бередило раны. Не зарубцевавшиеся. И, если быть совсем уж откровенной, я не была до конца уверена, что струп вообще возможен…

— Я не знаю, Уль… — длительно помолчав после ее очевидного вопроса, тихо признала я, вглядываясь в неровную лунную дорожку, пролегшую на темных водах невдалеке. — У меня бешеное желание к нему вернуться. Разговаривать, уговаривать, умолять этого осла упрямого… и при этом я понимаю, что девяносто девять и девять, что он не откажется от своего наеба, а с ним вместе и я себя начну обманывать. Люблю, хули… — Усмехнулась, не показывая, что снова там… в оковах. Боли. Перевела взгляд в родные изумрудные глаза и произнесла, — потусуюсь тут еще пару недель, если в себя не приду, пожалуйста, прошу, будь готова к тому чтобы вовремя мне переебать, потому что… — закрыла глаза ладонью, сдавила. Подавила. Продолжила, — я не хочу опять как с Рэмом, я хочу выбрать себя, но чувствую, что у меня сейчас крыша потихоньку едет, потому что я действительно могу к нему вернуться и тогда беспросветный пиздец начнется… поэтому, пожалуйста, будь готова.

Улька глубоко вздохнула и, оглянувшись на бар, попросила повторить коктейли. Щелчок зажигалок и я прыснула, глядя на госпожу Малицкую, воровато оглянувшуюся в сторону отеля через дорогу — вдруг мама увидит, расстроится же, что дочка паровоз.

Улька, стряхнув пепел в пепельницу, кивнула официанту, ставящему коктейли перед нами, и глядя за распадом пепла на стекле, спросила:

— Почему ты так уверена, что он не откажется от этой своей хуйни?

Я растерялась. Вперила в нее, присосавшуюся к трубочке, донельзя изумленный взгляд, прокашлявшись от запутавшегося в гортани дыма:

— Ты серьезно? Ты где вообще была, когда я рассказывала?

— Да не визжи, — поморщилась Улька, мрачно глядя на меня. — Это не бабские надежды и розовые мечты, мне просто интересно, я ж его не знаю.

Хохотнула, покачав головой и утомленно глядя в свой бокал, подавляя всклыхнувшиеся было эмоции, сухо перечислила:

— Семьсот человек, приносящие ему миллионы ежемесячно. Договоренности со стримерами и, Уль, их там десятки и не только русские, ты понимаешь масштаб?.. эти еще… в хакерской хате которые были, тоже звериной натурой отдают. И все, как и он, заинтересованы только в одном — бабло. У него при таком раскладе вообще фантастичен вариант, что он внезапно прозреет, да и повязан с фейсерами, видимо, настолько, что… Уля, не мне тебе говорить, что такое система. Что за люди в ней и почему они не могут из нее выйти. Не потому что выбора нет, вот совсем не поэтому. Это как с дешманскими шалавами — ой, у меня такое сложное детство, ой, больные родственники, ой, меня жизнь вынудила, и подобные оправдашки. Правда-то в другом — нет желания выйти из круга порока, а почему?

— Потому что нравится, — вздохнула Кочерыжкина, откидывая за плечо выбившуюся из высокого хвоста черную прядь, подхваченную озорным теплым ветром.

— Вот и ответ. — Фыркнула я, вытащив трубочку и отпив из бокала, с насмешкой глядя на нее. — Поэтому смело стучи мне по ебалу, если у меня фляга засвистит.

Усмехнувшаяся Улька хотела что-то ответить, но ее мобильный разразился трелью входящего вызова. Она приняла звонок:

— Да. Подожди у ресепшена, сейчас подойду, — затушивая сигарету завершила звонок и, поднимаясь из-за стола с поджатым уголком губ, пояснила в ответ на мой вопросительный взгляд, — мама в хостельскую столовку гоняла, затариться решила, а то вдруг я проголодаюсь, мы же до завтрака вылетаем!.. — Улька убито закатила глаза, а я рассмеялась. Улькина мама такая мама! — Снова сует карту в карман чехла мобильника, ничему жизнь не учит и теперь в номер попасть не может, карта размагнитилась, а на ресепшене не понимают ее русифицированный фрагментарный инглиш. Короче, скоро вернусь.

Она ушла, а я окиула оценивающим взглядом наполовину заполненный бар. В дыхании ошибка, когда столкнулась взглядом с, вроде бы, испанцем… Мар говорил, что в его крови есть примесь каталонцев… у субъекта через три стола от меня были карие глаза с поволокой. Похожие, но не такие. Выражение глаз более мягкое из-за густоты ресниц, смешно загнутых вверх, но сам факт поволоки… Смотрела в эти глаза, бессильно отозвавшись улыбкой на его улыбку. Он не был похож на Марина — черты лица слишком сглаженные, улыбка слишком европейская: бездушная полагающаяся вежливость. Переродившаяся в интерес, когда я расфокусировала взгляд, удерживая в сознании лишь карие глаза с поволокой и откинула прядь волос с лица, склоняя голову и томно улыбнуться, прежде чем подняться и отправиться к бару.

Бармен, отказавшись от предложенных купюр, добродушно мне улыбнувшись, согласился воспроизвести избранный мной трек за бесплатно. Либо мне так везет, либо действительно Карибы полны добрыми людьми… в моменты личных глубоких кризисов меня тянет сюда, здесь я всегда нахожу отдушину…

Деревянный настил слабо припорошенный жемчужной пудрой песка под сандалями, когда, сквозь ресницы наблюдая лунный блеск на волнах в отдалении, поддалась зазвучавшему под сводом шатра открытого бара, треку.

Нежный голос Алёны Швец выплетал словами о вине и сигаретах болезненное запутанное кружево, остро резонирующее внутри. Пусть он, тот что за парой столов позади, подойдет, пусть эта поволока в чужих карих глазах даст обмануться хоть на секунду… ведь я так тоскую… смертельно тоскую, пожалуйста, дайте обмануться хоть на секундочку, хоть на одно мгновение, я устала чувствовать собственную кровь на губах, истерзанных безмолвными, длящимися днями криками…

Музыка по венам и закрытые глаза, потому что слезы могли прорваться, а я там, в словах о вине и сигаретах, в мольбе остаться дома. Оставить меня дома.

Почувствовала его позади и замедлила ритм, давая возможность подстроиться под бит. Тепло тела за собой и первое касание — кончиками его пальцев моей кисти. Ток под кожей и образ обладателя карих глаз с поволокой перед закрытыми глазами ярче. Образ иной, чем обладатель, ответивший согласием на приглашение и сейчас, уловив ритм, стоящий за моей спиной. Другой образ, трансформированный измученным сознанием в очень знакомый, что навсегда отпечатался внутри. Болью и кровью.

Немного ступила назад, чтобы прижаться спиной к груди и усилить самообман — они одного роста и телосложения, а в бризе Карибского моря к счастью неуловим запах, что дает возможность обмануться сильнее, представить ярко, что если ветер сменится, то обоняния коснется свежий шлейф парфюма. Коснется и вновь насытит кислородом кровь. Пусть не сменяется ветер, я отчаянно не хочу сейчас чужого запаха.

Слегка прижал к себе — рукой под грудь, одновременно подстраиваясь под мой ритм, сливаясь в нем со мной, встав ближе и приближая к себе. Слишком скоро этот жест собственничества. Немного подалась вперед и рука под грудью тут же расслабилась. Не препятствует, не настаивает, дает право выбора. Совсем как…

Имя в пять букв выжженных в памяти и выбитых в душе. Морской… В переводе вроде бы значит «морской», и тотчас аромат моря, царящий в прибрежном баре будто стал явственнее. Пусть так и останется, я хочу остаться сейчас и в этом мираже, снимающем усталость. От мира, от обстоятельств, от себя самой.

Он вновь слегка притянул к себе — поддалась. Приблизилась, с упоением подстраиваясь уже под его ритм, несколько замедлившийся, будто понимал значение слов, кутающих веранду в мою пелену боли.

Пошло все к черту.

Хочу обмануться. Хочу. И гори оно все синим пламенем.

Рука за чужую шею, голова на чужое плечо и поворот своего лица, не открывая глаз, к чужому лицу, сосредотачиваясь только на ощущениях — все очень схоже и пусть это иной человек, но когда не видишь, а концентрируешься на собственных ощущениях, то можно представить, что на правой руке под моей грудью сложное переплетение тату, что есть контур крыла на шее, что есть запах, сейчас, к счастью, украденный поветрием бриза, и что… моих губ сейчас касаются знакомые губы, а не чужие.