Чтение онлайн

– Марга? Вспоминаю, - улыбнулся дьяк.
– Сущая атаманша! В ней черти сидят.

– Вдова она, - заметил Гицэ.
– Муж ей попался хилый, сразу видать было: не жилец на белом свете; по веснам все недужилось ему, а вот тому два года под праздник святого Георгия задушил его кашель.

– Ну?

– Потерпи, сейчас узнаешь, что хочу поведать.

– Да и так понятно.

– Что тебе понятно, дьяк? Что мы с атаманшей в дружбе живем?

– Вроде того, батяня Гицэ.

– Да откуда быть тому? Я-то на нее любуюсь, глаз не свожу, а она и не взглянет на меня. А нынче понес я ей кабаний окорок. Спрашиваю, любит ли сие кушанье. "А то как же", - говорит.
– "А знаешь ли, кума моя Марга, кто сразил сего кабанчика?" - "А то как же? Вся деревня шумит, гремит, кума Гицэ славит".
– "Одна ты не хвалишь".
– "Нет, хвалю".
– "Только-то и всего, кума Марга?" - "А что же тебе еще надо?" Ну, что ты скажешь, друг Раду? Вон как повернулось дело!

– Да что ж, брат, бывает. Женские причуды!

– Верно, верно, - смягчившись, заметил Гицэ.
– Такой уж они народ, эти бабочки. Только подумаешь: слава богу, все хорошо, а хвать - хуже некуда! Я-то прикидывал, вот, мол, миловались, обнимались раз и другой, так, пожалуй, она приголубит и в третий раз. А тут, смотри-ка: пришла тогда с бабами к управителю Йоргу, так на меня даже и не взглянула. И теперь из бабьих разговоров понял я, откуда ветер подул. Вот она - моя тайна. Дай срок - все узнаешь не позднее сегодняшнего вечера. И коли я окажусь неправ, сбрей мне, старому дураку, усы. Понял, дьяк, куда я гну?

– Понял. Сразу видно, что отведал ты изжаренного на угольях кабаньего сердца со щита Давида Всадника.

– Ничего, друг! Недолго лисе лазить в курятник. Из-за той треклятой лисы не замечает Марга доблестного мужа, какого еще не видывали в дэвиденской деревне. Ну, все! Больше ни слова! Только прошу тебя выйти из управителева дома к людям, туда, где слышен струнный звон и где верные слуги нашего мазыла выставили бочку вина. Как ты мыслишь, в честь кого была пробуравлена сия бочка с вином? В честь воинов его светлости Никоарэ.

Раду Сулицэ остановился на пороге и удивленно взглянул на Ботгроса.

– Откуда ты узнал, батяня Гицэ, что нашего господина так зовут? Это тайна, мы от всех ее скрывали.

– А ее и без вас раскрыли Марга-атаманша и ее тринадцать подружек. На лукавство они мастерицы, а вот порадовать мужа, подобного мне, не умеют. Ради кого собралось все племя Дэвиденов? Ради доблестных ратников, а среди них заслуженно числюсь теперь и я, собственной рукой поразивший кабана.

– Кабаненка, батяня Гицэ.

– Кабаненок, кабан - не все ли равно?

– Ну, понятно. Как вчерашний праздник похож на сегодняшний.

Гицэ Ботгрос покачал головой и выпрямился.

– Ох, хитрец, хитрец, уж не напоминай мне! Да, не похож сегодняшний день на вчерашний. Спустимся во двор и пристанем к тем, кто с радостным сердцем пирует. Только в горемычном сердце моем черная ночь.

Рассуждая подобным образом, Гицэ и дьяк примкнули к людям, собравшимся у погреба недалеко от дома управителя. Виночерпии, назначенные управителем, разливали в новые обливные кружки вино из только что просверленной бочки. Были там и седовласые старики-крестьяне, были и те, чьих волос еще не коснулась седина. А беззаботные парни, захватив с собою двух цыган-музыкантов, затеяли чуть поодаль на лужайке хору, чтобы люди могли полюбоваться вышитыми рубашками да ожерельями и венками девушек-красавиц.

На старике-скрипаче были убогие обноски, подаренные ему кем-то из внуков Давида Всадника: илик без единой пуговицы, красные шаровары все в заплатах да серый вязаный шерстяной колпак.

Тяжкое бремя прожитых лет согнуло его спину - был он некогда рабом у крымских татар. Но как искусно владел он смычком, то лаская, то дразня струны! Играл он, может статься, больше для самого себя, отдаваясь воспоминаниям о той далекой поре, когда он был таким же цветущим отроком, как подыгрывавший ему на кобзе внучек. Отрок был хорош в одежде из нидерландского сукна, подаренный ему мазылом, и гордо на всех поглядывал, ударяя по струнам кобзы; он считал себя атаманом и старшим на празднике. То были прославленные во всей округе Илие и Илиуцэ из цыганского табора, расположившегося невдалеке от мельницы Гырбову. Но слава не кормила и не поила их. В молдавском господарстве больше ценили песни, нежели песенников.

Издали смотрели на хору и на людей, теснившихся у погреба, мазыл Дэвидяну и его супруга, а также Младыш Александру и Илинка; они сидели на стульях под навесом крыльца. Вскоре, словно видение минувших времен, появилась рядом с ними матушка Олимпиада. Тогда Илинка поднялась и вошла в ту дверь, из которой вышла попадья.

В окошке с поднятым стеклом показалось бледное и хмурое лицо Никоарэ. Он поворотился к тому, кто вошел в горенку, а затем снова взглянул в окошко: лицо его как будто озарилось заходящим солнцем.

"Позади государя стоит и говорит дева", - подумал дьяк Раду.

Струя вина, лившаяся из бочки, стала ослабевать.

– Засуха наступает, - высказал свое мнение отец Чотикэ.
– Подставим кружки, пока еще каплет, и поднимем их снова в честь наших дорогих гостей.

Гицэ Ботгрос подошел к нему.

– А за меня не поднимешь кружку, отче?

– Отчего же? Я пью за любого христианина.

– Не так говоришь, отец Василе, - упорствовал Гицэ.
– Я спрашиваю твое преподобие, выпьешь ли за меня...

– А почему я должен пить за твою милость?

Священник тоже был навеселе.

– А потому должен ты пить за меня, что ныне совершил я нешуточное дело вместе с этими храбрыми воинами.

– Ладно, батяня Гицэ, я ничего против не говорю; выпью за тебя.

– Не так, не так, отец Василе.

– А как же?

– Выпей за одного меня и пожелай, чтоб свидеться мне, когда захочу, с любушкой своей ненаглядной.

– Батяня Гицэ, - мягко произнес поп Чотикэ, - ты видно, малость захмелел. Коли скажешь, с кем именно мечтаешь ты свидеться, тогда я пожелаю тебе свиданья.

– Не скажу.

– Ну тогда и я не пожелаю тебе.

Гицэ Ботгрос поманил рукой своего приятеля.

– Подойди сюда, дьяк Раду, рассуди нас. Я считал отца Чотикэ братом, да вижу - крепко ошибся. Прошу его, как перед богом, выпить за мое счастье, а он готов продать мою душу дьяволу.

– Зачем ты так говоришь, батяня Ботгрос?
– жалобно взмолился отец Чотикэ.

– К тому говорю, что дожди перестали и подарил я кой-кому окорок убитого мною поросенка и знаю, что вечером случится великое происшествие.

– Не пойму никак!

– В другой раз объясню, отец Василе. А теперь прошу тебя посмотри, нет ли в хороводе той, которую я знаю.

– Никого не вижу.

– У тебя глаза помутнели, отец Василе. Желаю тебе здравствовать. А мы с дьяком пойдем по своим делам.

Гицэ Ботгрос осушил кружку и грохнул ее оземь. Затем обнял дьяка за шею и отошел. Они направились к столу, накрытому управительницей Марией на крыльце, отведать ее яств. Но за трапезой задержались они лишь до тех пор, пока солнце не село в тумане за горы. И тотчас же, как закатилось солнце, поднялась над боуренскими кодрами полная луна.