Чтение онлайн

Младыш выступил вперед и с некоторой жалостью взглянул на старика.

– С каких это пор тебе ведомо, ратник, что разжиревшие кони за три дня спадут с тела?

– Старые воины знают, как коней кормить, готовя их в дорогу, отвечал старик, не глядя на него.
– Не в три, так в пять дней. Лишний день - лишняя забота.

– А ты еще кое-что забыл дед: белолобый конь Тоадера Урсу прихрамывает.

Тут вмешался мазыл:

– Такой беде помочь нетрудно. Оставьте белолобого здесь, взамен дадим вам другого коня из нашего табуна.

– Ну, пусть будет так. Но ведь нужно еще телегу подправить, а то как бы вконец не расшаталась.

– И этому горшку крышка найдется, - рассмеялся старый Андрей Дэвидяну.
– Отправим на три дня телегу в кузницу Богоноса, что рядом с мельницей Гырбову.

Младыш кисло улыбнулся и сказал с некоторой язвительностью:

– Вон как все прилажено, будто радушный хозяин желает, чтобы гости поскорее уехали.

На мгновение воцарилась тишина. Никоарэ нахмурил брови и молвил, почтительно кланяясь мазылу:

– Прости неразумные слова, честный хозяин. Прощал ты мне, когда я бредил, теперь прости любезного братца.

Младыш прикусил язык и тут же, заикаясь, попросил у хозяина прощения.

С тонкой издевкой посматривала на него со своего стула матушка Олимпиада.

Старый Петря Гынж имел слово в военном совете, не только в дипломатическом.

Он набил трубку, высек огонь и прикурил, обдавая дымом и тех, кто радовался, и тех, кто гневался; затем поклонился собранию.

– Братья и государь, - сказал он, - если не окажется больше причин к задержке и можно будет нам двинуться в путь, то отправление наше должно произойти без шума, в темноте. А коль и проведают о том наши други, дэвиденские рэзеши, так пусть знают: не следует им быть здесь, когда мы сядем на коней.

– Это мы понимаем, - весело ответил управитель Йоргу.
– Знать не знаем, когда вы прибыли, не знаем, когда отъезжаете.

– Добро, - продолжал дед Петря.
– Это первое. И одному лишь государю Никоарэ ведомы места наших привалов. Записаны они не в грамотке, а в уме его светлости...

Сидя в своем кресле, Никоарэ слушал и радовался хитрости старика. Еще никто не знал, где будут остановки, ибо путь скитальцев - это путь случайностей. Все же Никоарэ давно втайне решил посетить то место, где жила и приняла свой мученический конец госпожа Каломфира.

Одной матушке Олимпиаде поведал Никоарэ свое намерение, пока сидели они в горенке, и теперь ее пристальный взгляд укреплял его в принятом решении.

"Ступай туда, - казалось, говорила ему старуха.
– Быть может, не найдешь уж и могилы. И в те места, где она была, ты больше не воротишься".

Внучка мазыла спускалась тропинкой по склону среди берез и рябин. На востоке до самого края небосвода тянулся дремучий бор. Позади, на западе, утопая в дымке туманов, стояли горы. Высоко в небе сверкало солнце, а на севере тянулась гряда облаков. Зеленая древесная лягушка, дрожа белым зобом, квакала у малинового куста - просила дождя; при звуке легких девичьих шагов она умолкла. Луч солнца осветил недвижно застывшую ящерицу с глазками, похожими на бусинки.

– Отчего ты печальна, ящерица?
– тихонько спросила ее Илинка.

Ящерица юркнула под синие цветочки барвинка. Там, под вечнозелеными крепкими и глянцевитыми листьями, лежал древний камень с высеченными на ней стершимися буквами. Дед Андрей говорил, что покоится под тем камнем первый житель деревни, прадед Давид. Никому не ведомо, кто он был и когда жил этот Давид Всадник.

– Целую ясные очи твои, красавица, - промолвила древняя гробница.

Из-за каменного ее края показалась дева садов.

Нет, то не дева садов, а цыганка, жена кузнеца Богоноса, с длинной, до самых лодыжек, сумой на плече, в которую она собирает подношения дэвиденских хозяек.

Стоит цыганка босая и в красной катринце. Сверкают в улыбке ее белые зубы, сверкает монисто и венец на лбу. И монисто, и венец сделаны из тех серебряных монет, что нашел кузнец, выкопав клад на землях Филипен.

Там, где было кладбище рэзешей.

Там, где теперь стоит свинарник и боярин откармливает свиней.

Илинка хорошо знала это место. Она проходила мимо него, когда спешила в дом матушки Олимпиады покормить ее "детушек".

– Дай, старая погадает тебе, красавица, - предложила девушке жена Богоноса.

Однако цыганка была вовсе не старая, а молодая, с пытливыми глазами.

– Дай погадаю, красавица, - приставала цыганка.
– Положи вот сюда, в раковину, новую денежку... Можно и старую, лишь бы от всего сердца.

– Нет у меня денег, - смеется Илинка.

– Ну все равно, дай что-нибудь.

– Ничего у меня нет, Мура дорогая; только вот цветочек водосбора в волосах.

– Цветок храни, он идет к синим глазам. Дала бы денежку, я бы кое-что сказала тебе. А любят тебя двое: один - ласковый, другой - гневный; сердце у тебя надвое разрывается, и в сомнении ты. Твое счастье с ласковым. Дай что-нибудь старухе-цыганке - я тебя окручу, заворожу и от злого защищу.

– Да нет у меня ничего, Мура, кроме души.

– А душу береги для того, кому ты мила. Так дай же мне хотя бы совет.

– Изволь, но могу ли я?

– Скажи, где мне найти тут одного воина - статного, чернявого да кудрявого молодца.

Илинка, слегка смутившись, рассмеялась.

– Не знаю такого, Мура.

– Нет, знаешь, касатка. Только это не тот, на кого ты подумала. Но мой тоже проживает вот уже десять дней со своим господином в Дэвиденах в хоромах мазыла. Послал он сказать кузнецу Богоносу насчет телеги - нужно ее расковать и снова оковать, чтобы уж никогда больше не расшаталась.

– Карайман?
– встрепенувшись, спросила Илинка.

– Он самый, - подтвердила цыганка.
– Где мне его найти?

– У нашего управителя Йоргу.

Цыганка пристально взглянула на нее.

– Как бы мне, касатка, подать ему весточку, не показываясь, чтобы понял, не спрашивая, и с радостью пришел ко мне? Позабыть бы с милым о муже постылом.

– А что скажет кузнец?

– Стар и уродлив муж мой, кузнец Богонос, касатка. Когда узнаешь то, что знаю я, тогда и поймешь, где настоящая радость. Я и другое скажу тебе о твоем суженом. Слушай и будь умницей-разумницей.

– Что ты говоришь, Мура!

– Хорошо говорю. Погляди мне в очи. Дожидается тебя огненнокрылый демон...

У девушки начала кружиться голова, словно от заговора. Мура легким движением сняла из-за уха Илинки стебелек водосбора и погладила ей висок.

– Не погнушался он прийти ко мне. И велел передать, что ждет тебя...

С горы донесся протяжный зов. Это кликала Илинку старая няня. Девушка оглянулась. Она было одна, рядом пестрели только голубые цветы барвинка и лежал древний камень с высеченными стершимися буквами.