Чтение онлайн

Ночь выдалась лунной и на удивление тихой. Паруса обвисли и лишь редкие порывы ветра ласкали прежде упругую, а ныне дряблую кожу дракона, тащившего галеон вперед. Гоэмон при всем том был натурой поэтической, и ему не чужды были гиперболы. Иногда паруса и впрямь казались юноше белым драконом, который сражается с бесчисленным количеством черных демонов, встающих на его пути, особенно ночью, во время штормового ненастья.

Практически полный штиль, неожиданно воцарившийся над океаном, был явлением необычным для этих широт и в это время года, но Гоэмон не задумывался о столь высоких материях, которые непременно встревожили бы графа Антониу де Фариа, опытного капитана, который безмятежно храпел в своей каюте. Юноша радовался возможности немного отдохнуть от смрада, витавшего в кубрике, и хотел, чтобы тихая сухая погода продержалась как можно дольше. Вдыхая полной грудью свежий воздух, он стоял, облокотившись о фальшборт, и мечтательно смотрел на полную луну. Она была огромной и казалась очень близкой; протяни руку – и достанешь. Вчера галеон покинул гостеприимный порт Малинди и теперь приближался к Джезаир-эль-Комра [63] – Лунным островам, как называли их арабы.

В этих местах существовало сильное течение, которое тащило корабль в нужном направлении. И оно уже давало о себе знать – несмотря на штиль, галеон потихоньку продвигался вперед.

Какой-то непонятный стук и шорохи на противоположном борту заставили Гоэмона оторваться от созерцания ночного светила. Мечтательно вздохнув, он пересек палубу – и оторопел; над фальшбортом вдруг показалось НЕЧТО, похожее на большую тыкву! Ступор молодого синоби длился считанные мгновения. Ниндзя-то словно сам выскочил из ножен, и первым же ударом невиданное чудо было подсечено под корень. За бортом что-то тяжело плюхнуло в воду, но едва первая тыква исчезла с поля зрения Гоэмона, как на ее месте выросла вторая, однако теперь уже вместе с кривой саблей внушительных размеров. Ниндзя-то снова сверкнул холодным лунным блеском, и очередное «чудо» скрылось за бортом. И только в этот момент юноша сообразил, что на галеон пожаловали незваные гости – турецкие пираты, а тыква – это чалма.

– Тревога! Пираты! – закричал Гоэмон сначала на своем родном языке – по запарке, а потом уже повторил на португальском.

Галеон мгновенно ожил. Впередсмотрящий в «вороньем гнезде», которого убаюкала тихая теплая ночь, и он задремал, проснулся и, увидев с высоты, что «Мадре Деуш» окружают небольшие гребные суда, заорал, словно оглашенный, благо голос у него был, как военная труба. Забегал и вахтенный офицер, которого тоже заворожила ночь. По его приказу кто-то из маринеро ударил в корабельный колокол, а затем раздались трели боцманской дудки. И наконец послышался хриплый спросонку рык капитана де Фариа и команды Фернана де Алмейды, который подгонял своих латников.

А сражение шло своим чередом. Османы посыпались на палубу, как горох. Их суда – галиоты, фусты и бергантины – по сравнению с галеоном казались стаей шакалов, напавшей на слона [64] . Но все они, кроме паруса, имели весла, поэтому отсутствие ветра для них не являлось помехой, их было много, к тому же пиратам из-за разгильдяйства впередсмотрящего удалось приблизиться к галеону вплотную, из-за чего португальцы не могли применить корабельные орудия. Оставалось только отчаянно сражаться и надеяться, что ветер усилится и галеону удастся оторваться от пиратской своры.

Гоэмон дрался в каком-то упоении. Он засиделся в тесном кубрике, кроме того, на палубе можно было только медитировать, и то в ночное время, а что касается тренировок, то о них ему вообще пришлось забыть. Ведь для идзинов все его движения покажутся странными и смешными, а ему не хотелось выставлять себя в качестве дешевого бродячего актера. Поэтому схватка с турецкими пиратами высвободила огромный запас энергии, накопившийся в нем за время путешествия на галеоне.

Какое-то время перевес был на стороне турок. Их было слишком много, а марониры и груметы, которые выскочили на верхнюю палубу раньше наемников, хоть и умели обращаться с оружием, но не в такой степени, как пираты. И только когда в бой вступили закованные в броню латники де Алмейды, положение выровнялось. Сверкая кирасами и шлемами, они плотной стеной наступали на османов, среди которых редко кто был в защитном вооружении, и то больше в кольчужных рубахах или панцирях из буйволовой кожи.

Тем не менее турки и не думали убираться с галеона. Слишком ценный приз нечаянно угодил в их сети, и они не хотели с ним расставаться ни под каким видом. Захватить португальский галеон – это было для них эпическим подвигом. И они уже находились чересчур близко к цели, чтобы дать задний ход. Тем более что начал заниматься рассвет, и уже виден был расклад сил, который склонялся не в пользу португальцев.

Ниндзя-то Гоэмона порхал, как ласточка. Кривые сабли османов были тяжелее и длиннее, чем его меч, и юный ниндзя в который раз мысленно благодарил старого ямабуси, который гонял его до седьмого пота, когда они сражались на боккенах. Он опережал врагов на какое-то мгновение, но этого было достаточно, чтобы ниндзя-то в очередной раз пропел заупокойную песнь. Несколько раз Гоэмону попадались очень серьезные противники, и от верной гибели его спасали только отменная реакция и невероятная гибкость.

Наконец турки обратили на него особое внимание, потому что он нагромоздил вокруг себя кучу трупов, и юношей занялся самый опытный из рубак. Судя по тому, что время от времени турок зычно командовал на своем языке, он был капитаном одного из галиотов и руководил абордажной командой. Да и его воинское облачение – дорогой панцирь с золотой насечкой, которая хорошо просматривалась в лунном свете, и шлем с высоким гребнем и загнутыми спереди и сзади полями – подсказывали Гоэмону, что перед ним боец непростой, бывалый.

Осман двигался, как кот – быстро и бесшумно. Его огромная сабля-клыч [65] , расширенная на конце, разила словно молния. Гоэмону приходилось проделывать настоящие акробатические трюки, чтобы уйти от молниеносных ударов. Вскоре он понял, что ему не выстоять супротив рослого и мощного пирата. Турок был чересчур опытным бойцом, а длинный клыч пирата доставал Гоэмона даже тогда, когда он считал, что ушел на достаточную дистанцию, чтобы избежать смертельного удара. На теле юноши уже кровенили несколько неглубоких порезов, но это было только начало. Начало конца.

В какой-то момент, в очередной раз отбившись от пирата, Гоэмон нащупал футляр с сюрикенами, и остро отточенная звездочка пошла в цель. Конечно, убить сюрикеном такого здоровенного быка, как рослый осман, юный ниндзя и не помышлял. Для этого нужно было попасть точно в артерию на шее, что в суматохе сражения не представлялось возможным. Тем более что Гоэмон давно не упражнялся с сюрикенами. А это нужно было делать каждый день. Хорошо, хоть футляр с ними не ушел на дно, остался в набедренной повязке, когда развалилась джонка, и Гоэмон оказался в бушующем море.

Сюрикен врезался в щеку пирата. От неожиданной ошеломляющей боли он даже пошатнулся, а затем схватился за шип, который торчал возле носа, чтобы выдернуть его. Этих драгоценных мгновений, когда все внимание турка было сосредоточено на жалящем шипе, Гоэмону хватило, чтобы упасть на палубу, юлой подкатиться под ноги пирату и подрезать ему сухожилия на ногах. Осман упал со страшным грохотом; по крайней мере, так показалось юному ниндзя. Гоэмон выпрыгнул высоко вверх и с яростным воплем: «Киай!!!» отрубил пирату голову, хотя тот и пытался парировать его удар, но не успел.

Заметив, что предводитель повержен, пираты завыли, как стая голодных волков, однако панике не поддались, а начали сражаться с удвоенной энергией, тем более что они получили подкрепление. Кроме тех судов, что уже были крепко связаны с галеоном абордажными крюками, подоспел еще один галиот и две фусты, и их команды полезли на крутой борт «Мадре Деуш», как саранча.

Расправившись с предводителем пиратов, Гоэмон поискал глазами своего господина. Фернан де Алмейд и его латники сражались блистательно. В принципе, у них не было иного выхода; они точно знали, что в случае поражения пойдут рыбам на корм. Турецкие пираты отличались особой жестокостью, и если у их английских и голландских собратьев по разбойному ремеслу еще можно было выпросить помилование, – хотя бы за выкуп – то османы не знали жалости и не ведали снисхождения. Люди другой веры были для них мусором.