Чтение онлайн

Ценою двух самолетов мы смогли обеспечить защиту наших бомбардировщиков и выполнили поставленную задачу. И только позже, на аэродроме, мы узнали, что потеряли не одного, а двоих боевых товарищей. Выпрыгнувший на парашюте Руис приземлился уже мертвым: фашисты расстреляли его в воздухе, беззащитного, не способного ничего противопоставить этим стервятникам. Одна из пуль попала ему в голову... От подобной жестокости возникает желание мести, сердца сжимаются от ненависти к этим ничтожествам, опорочившим доброе имя авиации.

Последующие дни — дни жестоких схваток и на земле, и в воздухе. С каждым днем у нас становится все меньше и меньше самолетов, а оставшиеся боевые машины летают с серьезными неисправностями. Механики, не жалея сил и жертвуя собственным сном и отдыхом, все равно не успевают ремонтировать их.

Наступает 28 июня 1938 года. В этот трагический день мы теряем еще два самолета. Во время очередного задания по прикрытию «чатос» Бельо не смог справиться с натиском нескольких «Фиатов». Никто не видел, как это произошло, и поэтому не смог прийти ему на помощь. Разбитый самолет и тело летчика нашли в горах Эспадан. Другой самолет рухнул прямо на аэродром в Кампорроблес. Советский летчик Романов, который когда-то был нашим инструктором в летной школе, опробовал новые закрылки, недавно установленные на его истребитель. Его самолет внезапно вошел в штопор на малой высоте. Летчик мог выпрыгнуть с парашютом, но Романов знал, что это означает потерю еще одного самолета, и пытался сделать все возможное, чтобы спасти машину. Он боролся до самой земли...

Воспоминания о погибших товарищах дают нам новые силы для борьбы с противником, вызывают еще большую ненависть к врагу.

— Сколько жертв только за один этот день! — жалостно вздыхая, говорит Вилькин.

— Да, какое несчастье, — подтверждает Диас. — Как будто и не было тех замечательных дней, проведенных вместе в «Мальварросе»...

— А ведь совсем недавно Руис был жив, вместе с нами строил планы на будущее после окончания этой войны!

— Не верится, просто не верится, что с нами больше нет Романова, нашего наставника и учителя! Он всегда стремился быть в гуще событий и учил нас быть такими же самоотверженными, смело сражаться за свою Родину.

— А помните, как радовался Романов победе республиканцев на Гвадалахаре?!

— Еще бы! Он радовался победе еще больше, чем испанцы! Он танцевал от радости!

— А Руис? Ведь всего несколько часов назад он был с нами...

— Его убили самым подлым образом, беззащитного, когда он спускался на парашюте...

— Фашисты только так и умеют убивать! Им не знакомы понятия чести и достоинства!

— Ну почему же все происходит именно так? Где же справедливость?! Фашистские самолеты своими бомбами разрушают наши города и селения, их танки гусеницами уничтожают наши плодородные земли, артиллерийские орудия вырывают куски живой плоти из нашей дорогой Испании! На полях сражений гибнут наши мужчины, а от голода и болезней в тылу погибают женщины и дети... Откуда такая несправедливость?! Что ж с того, что они сильнее? Разве это дает им право творить подобные бесчинства? Объясни нам, Мартинес!

Капитан Мартинес, пожимая плечами, достает флягу, чтобы хлебнуть глоток свежей воды, а затем отвечает:

— Получилось так, что нам, испанцам, приходится первыми вести эту войну против фашистов, но победу в ней суждено одержать всему человечеству. В конце концов в войне победят народы, которые объединятся на борьбу с фашизмом! Верьте мне, так и будет! Наша борьба — это залог будущей победы...

Во время похорон Романова на кладбище в Кампорроблесе незнакомые люди спрашивают нас:

— Это ваш родственник?

— Самый близкий! — отвечаем мы.

РОКОВОЙ ВЫСТРЕЛ

Капитан Клаудин широким твердым шагом идет к своему самолету, расположенному всего в нескольких метрах от здания штаба, почти на краю летного поля. Его голова опущена, руки скрещены за спиной. Причина этому — только что окончившийся разговор с Браво, который в сегодняшнем бою совершил неудачный маневр своей эскадрильей, чуть не ставший роковым для наших бомбардировщиков.

Напряженное выражение лица и резкие жесты капитана говорят о плохом настроении. В этом расположении духа он дает нам последние указания на предстоящий полет. Клаудин — заместитель командира авиационной группы и может руководить полетами с земли, но он никогда себе этого не позволяет и всегда лично участвует в бою.

Сегодня 5 июля — это самый разгар лета. До нас доносится легкое благоухание цветов. На аэродроме царит такая тишина, что кажется, что жизнь разом остановилась или все впало в непробудную спячку. Летчики сидят в своих самолетах с надвинутыми на глаза очками, механики стоят, опершись на крылья самолетов,

в ожидании сигнала о запуске двигателей, и только лишь шум моторов грузовиков-заправщиков немного нарушает установившуюся идиллию. Мы отлично знаем точное время взлета и с нетерпением посматриваем на часы. Этот вылет ничем не отличается от сотен других, но плохое расположение духа командира действует на всех угнетающе.

Наконец вверх взмывает сигнальная ракета, и мы выруливаем на взлет. Набрав высоту, мы видим, как на горизонте появляется золотой диск палящего летнего солнца. Почти все пилоты, участвующие в сегодняшней операции, имеют значительный боевой опыт, приобретенный ими в тяжелых стычках с врагом на Северном, Мадридском фронтах, под Теруэлем и в Леванте. Новичков мало.

Спустя несколько минут после взлета самолеты выстраиваются в боевой порядок — летчики строго выполняют указания командира. В звене Клаудина — слева Вилькин, а справа Мараньон. Два других звена возглавляют Хакобо и Аларкон. Под нами — две эскадрильи авиационной группы Моркильяса во главе с Дуарте и Комасом. Мы берем курс на Вивер, куда, по сообщению нашей разведки, направляется колонна фашистской бронетехники. Яркое солнце светит прямо в лицо, помогая нашему врагу. Палящие солнечные лучи проникают сквозь ветровое стекло самолетов, наполняя кабину светом и ослепляя пилотов. Сегодня все, и даже сама природа, на стороне фашистов! Но Сарауса, всегда очень внимательный во время полета, не намерен подчиняться ситуации и мириться с невыгодными для нас погодными условиями — он первым хочет увидеть противника и поразить его огнем своих пулеметов, которые у него всегда наготове. Только изредка он оглядывается на своих, желая удостовериться, что все правильно и что все идет по плану.

Мы продолжаем полет. Похоже, что сегодня тихо и здесь, далеко за линией фронта. Но вдруг где-то в самом внизу, на таком отдаленном участочке земли, что и не разглядеть невооруженным глазом, жгущая глаза вспышка указала на внезапный выстрел фашистской зенитной пушки. Секунда, другая... и огненный шар врезается в обшивку самолета Клаудина. Куски разорванного в клочья самолета на миг наполняют свободное пространство, чтобы через несколько мгновений оставить после себя только облако черного дыма. На секунду кровь застывает в наших жилах, сердце замирает — так неожиданна и страшна смерть дорогого нам товарища!

Пускай нерасчетливые и запоздалые, но все же непрерывно стреляющие вражеские зенитки продолжают быть для нас основной опасностью. Но мы, ослепнув от ненависти и боли, преисполненные страданием за погибшего товарища, уже не замечаем ее и устремляемся к той злосчастной горе, скрывшей за своей красотой подлого врага. В воздухе уже давно не осталось и следа от когда-то строгого строя истребителей и бомбардировщиков. «Чатос» и «москас» вперемешку набрасываются на фашистские орды, выплескивая на них весь свой гнев через раскаляющиеся стволы пулеметов. И каждый раз, когда самолеты вынуждены набирать высоту, чтобы снова ударить по противнику, медленно рассеивающееся черное облачко напоминает летчикам о происшедшей трагедии. На дороге горят машины, враг рассеялся вокруг, пытался использовать любое укрытие. Но нет! Мы прочесываем каждую щель, каждый кювет, делаем заходы над каждой зенитной батареей...