Чтение онлайн

– А как мы заснем? – спрашивает он с притворным удивлением в голосе.

Я переворачиваюсь на бок, но не вижу его в темноте.

– Ты сумасшедший. Определенно.

Клянусь, я чувствую его усмешку в темноте. И ощущение того, что он улыбается, но отсутствие возможности это увидеть кажется мне невыносимо интимными, оно пронизывает меня, и я дрожу.

Со вздохом я сдаюсь.

– Считай, когда мы будем пролетать.

– Сколько облаков появляется на рассвете? – поет он в ответ.

– Считай, пока не начнешь зевать. Ладно, я, кажется, уже достаточно устала. Gute Nacht [31] , сумасшедший.

Капитан смеется. Воздух сотрясается от его низкого раскатистого смеха, и я рада, что закончила этот разговор, потому что не уверена, смогу ли набрать достаточно воздуха, чтобы заговорить.

– Gute Nacht, – шепчет он.

Пальцы кровоточат.

Я разгребаю земляную стену подвала, камни и комья грязи сыплются вниз, но как бы я ни пыталась, мне не удается добраться до отверстия, находящегося чуть выше, за пределами досягаемости.

– Мама! – Я кричу. – Мама…

Она появляется там. В квадратике света.

– Фридерика, – говорит она, и мое сердце готово разорваться от любви, которой наполнен ее голос. Я едва могу разглядеть ее лицо – свет за ее спиной слишком яркий.

– Дай мне руку! – Я неловко поскальзываюсь, съезжая по стене подвала, и когда опускаю глаза, не вижу внизу ничего, пола теперь нет. Может, его и не было вовсе. – Помоги мне! Пожалуйста, мама…

– Помочь тебе? – Она покачивается на каблуках. – С какой стати я должна это делать? Ты впустила его, Фридерика. Это сделала ты.

Позади нее возникает тень, растущая до тех пор, пока ее очертания не сливаются в силуэт массивного дерева, узловатые ветви которого тянутся к бесконечному белому свету. Ее плечи, локти и колени торчат из дерева, но мои глаза не могут сфокусироваться на том, где заканчивается она и начинается дерево.

– Что? Нет! – Я срываюсь вниз. Я цепляюсь за стену, наваливаюсь на нее всем весом, пальцы болят, а ноги дрожат от попыток удержаться от падения. – Все было не так… пожалуйста…

– О, уже слишком поздно, Фрицихен [32] , – произносит кто-то.

Я знаю этот голос.

Мое тело леденеет, тысячи враждующих мыслей пытаются вырваться наружу.

Я медленно поднимаю глаза, ощущая невыносимый запах земли, плесени, гниения и умирающих ломающихся вещей.

В корнях у дерева стоит Дитер.

Коммандант Кирх.

Он великолепен в своей форме хэксэн-егерей.

Мамы больше нет. Дерево осталось, а Дитер навис над оконцем, отстранившись от всего и, похоже, не подозревая, что происходит у него за спиной.

– Слишком поздно, – повторяет он. – У тебя был шанс.

«Иди ко мне, Фрици, – произносит голос. Ветви дерева лишь шевелятся, древние сучья трепещут, словно на ветру, но я знаю, знаю, дерево говорит, дерево – это голос, которому я так долго сопротивлялась. – Он лжет. Еще не поздно. Ты все еще можешь остановить его. Иди ко мне. Произнеси заклинание».

Мое тело сотрясается от рыданий, слезы текут по щекам, я задыхаюсь.

Дитер опускает руку в окно. Мое сердце разрывается от надежды и страха, и, прежде чем я успеваю решить, довериться ли ему, он хватает меня за руки, отрывает от стены и бросает вниз, в темноту.

– Auf Wiedersehen [33] , Фрицихен, – произносит он, а я кричу, когда пустота заглатывает меня…

Но я падаю не одна.

Рядом со мной Лизель, чьи белокурые волосы треплет осенний ветер, маленькая Лизель, ее глаза налиты кровью, а на скулах синяки. Ее тонкие пальцы пытаются дотянуться, цепляются за меня, пока мы обе падаем в пустоту, вниз, вниз, во тьму.

– Он прорвется, – задыхается Лизель. – Он прорвет барьер вместе со мной. Вытащи меня, Фрици, вытащи меня…

– Я пытаюсь! – Я хватаюсь за нее, но темнота густеет, пока мы падаем глубже, а когда я поднимаю взгляд, квадратное отверстие оконца превращается в булавочную головку, и я едва могу различить в нем силуэт Дитера, который неподвижно смотрит на то, как я умираю, пока дерево позади него становится все больше.

«Иди ко мне. Произнеси заклинание. Иди ко мне».

– Лизель! – Я ищу ее в темноте. – Мама!

– Фрици!

Чей-то голос. Костлявые руки кузины стали шире, тяжелее и крепче, и они хватают меня за плечи, хлопая по щекам.

– Проснись… Фрици, проснись!

Сон отпускает меня, и я переношусь в настоящее, вдыхая холодный воздух, пропитанный запахами дома-крепости. На полу около кровати горит фонарь, и в его неровном оранжевом свете я вижу капитана, сидящего рядом со мной, его руки у меня на плечах, его обеспокоенное лицо то проявляется, то исчезает среди теней.

– Фрици? – Он произносит мое имя с ноткой заботы, и я больше не могу сдержаться.

Рыдания заставляют меня податься вперед, и я прижимаюсь к нему, упираюсь лбом в его грудь. Он застывает на мгновение, но затем обхватывает меня руками, прижимая к широкой груди.

Я этого не заслуживаю. Не заслуживаю его утешения, его помощи. Я заслуживаю упасть, заслуживаю то, как мама смотрела на меня во сне, так, будто мне больше нечего спасать.

Schiesse, я рассуждаю как католичка. Это самоуничижение и самобичевание.

Мой плач начинает стихать, но только потому, что я слишком сильно дрожу. В доме-крепости безумно холодно – каждая клеточка моего тела немеет от мороза, но я почти благодарна этому, избавляясь от печали.

– Как тебе удалось заснуть на полу? – спрашиваю я, стуча зубами.

Капитан пожимает плечами. При этом движении грубая ткань его рубашки касается моей щеки.

– Я спал в местах и похуже.

– Вечный солдат. – Я поворачиваюсь, прижимаюсь лицом к его груди и дышу, желая, чтобы мое сердце билось медленнее, чтобы мои конечности перестали дрожать. Может, это не только от холода, может, это и от горя, мое тело больше не в силах выносить эту боль.

Его рука начинает поглаживать меня по спине, разгоняя по мне жар грубыми прикосновениями.