Ночной корабль: Стихотворения и письма
Шрифт:
СОН
На лиловой дороге качаются тени От упругих ветвей без листвы. В этих сумерках, цвета персидской сирени, Мы остались, как были, на «вы». Шелестели по влажному гравию шины, И кружилась, кружилась земля, Только руки, что правили черной машиной, Отпустить не хотели руля. И вели, выводили к широкой долине, Где сливаются ночи и дни, Где раскинулся город, как веер павлиний, Рассыпая до моря огни… В синей комнате в чашах купались фиалки, – Поздний дар мне, неведомо чей, – Там горели не люстры, не лампы, а прялки С миллионами тонких свечей… Я узнала Ваш кортик, погоны и китель, И двойную звезду за окном… Вы сказали уверенно: – Ангел-Хранитель Входит с нами в приснившийся дом. * * *
Рассказать о том нельзя. Это – легкая стезя От весла, Это – горький вкус полыни, Это – в полдень, над пустыней, Плеск прохладного крыла. Это сердца моего Взлет, сгоранье и крушенье… Это – всё и ничего. Может быть, самовнушенье? БЕЛЫЙ ДОМИК
Ты оглянись, ты присмотрись, припомни. Струился снег, и зеленела ель. На нитке золотой качался домик Среди ветвей… За тридевять земель. В окошке фольга отражала свечи И отливала розовым огнем. Восстанови тот новогодний вечер И нас с тобою, у окна, вдвоем! Одна свеча сильней других горела, По нитке золотой бежала дрожь. Ты помнишь, я сказала: «В домик белый Хочу войти»… Ты отвечал: «Войдешь!» Потом проплыли целые столетья, Чужие страны мимо нас прошли, И стал насквозь от белых свечек светел Воскресший домик за горбом земли. О полночь тропиков, когда он вырос, Освободясь от нитки золотой, Когда над крышей пальма наклонилась И показалась елкою простой! И было тихо до сердцебиенья, До ужаса, до слез… А впереди Вели к дверям высокие ступени, И тихий голос произнес: «Войди!» И я вошла в твой елочный, в твой белый Прозрачный домик, где лежал ковер Синее моря Черного… С тех пор Я слышала всегда, как море пело В неописуемой моей судьбе… Как будет петь о счастье и о горе, О том, как в полночь я пришла к тебе, Как только море может петь о море. * * *
Когда на больничной койке Засыпаю, лицом к стене, Голубые мне снятся сойки На темно-рыжей сосне. И в плетеном садовом кресле Человек с седой головой… Что будет со мною, если Этот сад, и правда, живой? Ни тоски, ни щемящей боли, Ни вкуса земли во рту… Восковые чаши магнолий Там, наверное, все в цвету. Непридуманный, настоящий, Притаясь под крутым мостом, Тихо дремлет в зеленой чаще Для меня построенный дом… Плетеное кресло качая, Человек улыбнется мне И скажет: – Налей мне чаю! – Как муж говорит жене. ХРУСТАЛЬНАЯ БАШНЯ
Моему мужу
Я живу в хрустальной башне, Для меня ее он строил. В этой башне день вчерашний Убаюкал, успокоил. В стены могут птицы биться, Гамаюны, птицы горя: В плеске крыльев мне приснится Плеск прибоя в Черном море. Злые призраки толпятся За высокою постройкой. Ей не сдасться. Ей остаться Одинокою и стойкой. С каждым вечером бесстрашней В хрустале я засыпаю. Он всё дальше строит башню, Этажей не сосчитаю. Недоступную для стужи, Недоступную для зноя, Строит башню не снаружи, – Изнутри, вдвоем со мною. БЕРН
Лес вошел в городок приветливый, Забирается лес в сады, И гуляют в тени, под ветками, До вечерней звезды, дрозды. Лес раскинулся в старых улицах, Без деревьев здесь нет угла: Вот кривая сосна сутулится, Со ствола стекает смола, Вот березы, – десятки, дюжины! Эти стайки белых невест Ночью вкраплены, как жемчужины, В чернобархатный город-лес. И у каждой канавы ржавой, Сквозь песок набирая сок, Жмется папоротник кудрявый С полотна Дуанье-Руссо. ЕЛКИ ПРИШЛИ
Городская площадь стала гаванью, Возвестив ударами часов, Что из дальнего приходят плаванья Тысячи зеленых парусов. И плывут по снегу ели стройные, Их причал волшебен по ночам. Надо паруса расправить хвойные, Приготовить к звездам и свечам. Надо стать на рейде вереницами, Чтобы, тихо выступив из мглы, У фонтанов каменные рыцари Пропитались запахом смолы. В городе огни давно погашены, В снежной шапке дремлет каждый дом, И на ратуше фонарик башенный Кажется далеким маяком. Слышу, слышу, в снеговом мерцании, Темных веток осторожный взмах: Так приходит Новый год в Швейцарию, На своих зеленых парусах. ЗИМА В БЕРНЕ
Всё в эту вьюжную полночь обманчиво, Спутались вымыслы календарей. Нет переулков, и нет фонарей, Только туманные одуванчики Светятся матово, в снежном дыму. Где я встречала, никак не пойму, Эти, бегущие в синюю тьму, Волны сугробов и смутные тени… Может быть, в музыке?.. Может быть, в сказке?.. В томике блоковских стихотворений? Или по городу сказочник датский Бродит, заводит часы городские? Надо ли спрашивать, кто вы такие И от каких вы пришли берегов, Спутники зим, чародеи снегов? Но в переливах неутомимых, В шуршаньи белых метельных струй, Поют бубенчики в конских гривах, Поют бубенчики конских сбруй. И целой ночи бросая вызов, В лязг дилижансов и в скрип ворот, Ворвался факел, огнем обрызгав Вход за кулисы, в подземный грот. Там свечи, кружки, пивные бочки, Сверчки за печкой, скамейки в ряд. Там у румяной хозяйской дочки Льняные косы до самых пят… Там, на подмостках театра вьюги, На самой тайной из тайных сцен, Плечом друг к другу, в волшебном круге, Садятся Диккенс и Андерсен. СЛОНОВЬЯ НОГА
О. Ю. Клеверу
Жил слон-чудак, жил слон-верзила, С ушами, будто лопухи. Одна беда ему грозила: Он вздумал сочинять стихи! Он был неграмотен при этом. Читатель, ты зубов не скаль: Ведь и неграмотным поэтам Нужна «неведомая даль». И он грустил о дальней дали, Томясь в невысказанном сне. – О, если бы, – вздыхал он, – дали Хоть бабочкины крылья мне! Лететь, лететь!.. Куда, слонище, Ты полетишь, влача пуды? Он видел райское жилище И белоснежные сады, Да, белоснежные, – от пуха, Который землю обволок, Слону в отвернутое ухо Струя отрадный холодок. Довольно ядовитых джунглей, Шпинатной зелени и змей! Слон весь искусан и обуглен, Спаленный солнцем до костей. Он заревел в свой длинный хобот, Как воин в медную трубу: – Черт побери, ведь я не робот, Я сам кую свою судьбу, Сам проложу к мечте дорогу, Пешком ли, вплавь ли, как смогу, Погибну, но хотя бы ногу И донесу, и сберегу. – И он ушел в иные страны, Где льется, вьется белый пух, И веселились обезьяны, Слона высмеивая вслух. Его не трогали нимало Ни ха-ха-ха, ни хи-хи-хи, О, что за музыка вплывала В большие уши-лопухи! Слоновье ухо очень туго, И не понять ему вовек, Что в музыке звенела вьюга, Что подпевал ей русский снег. Распространяться мы не станем О том, о сем, – как шел, как плыл, Как был охотниками ранен, Как на костре зажарен был. Зерно волшебного рассказа В том, что убитый наповал, Наш сумасшедший слон ни разу Ноги четвертой не терял. Нога дошла, куда ей надо (А говорят, что нет чудес), Нога дошла до Ленинграда И поселилась в ДВС. И снег летел, и вьюга пела В пушистом вихре белых пен, И в новый мир, блаженно белый, Входил оживший Андерсен. Читатель скажет: – Что за бредни? Где суть и в чем она видна? – Но объяснить строфой последней И суть, и смысл мне власть дана: Поэт всегда сродни поэту, Одна влечет их вдаль тоска! Нога слоновья сказку эту Диктует мне издалека. БАШМАК
Башмак сбежал. Башмак бунтует. Прочь От мостовых! Готовый к жизни лучшей, Умчался он на самолете прочь, Чужим крылом, как плугом, взрезав тучи. И кажется ему, что командир Небесной бригантины он, под флагом Поэта и безумца, в новый мир Идет свободным, одиноким шагом. В аэропланном кресле развалясь, Носком вперед и ваксою блистая, Он чувствует: с подошвы сходит грязь, И вся она на диво золотая. Где может быть его собрат-башмак, Проглоченный небесным океаном? Но ни вздыхать, ни вспоминать никак Не подобает старым капитанам! И он забыл их перестук двойной По мокрому асфальту городскому, Шаг в унисон и нудный путь земной От дома к службе и от службы к дому. Кабина задремавшая пуста. Все пассажиры высадились где-то. Летит, летит сквозь облако мечта, – Не самолет, – хвостатая комета. Но для мечты осуществленья нет. Грустна полетов и падений смена. Мой бедный фантазер, башмак-поэт, Неизданная сказка Андерсена! Он задремал… И тут произошло Нелепое: никем не управляем. Корабль воздушный опустил крыло И заскрипел зловеще: «Прилетаем!» Булгаковский вмешался в дело черт, И бригантина разом, без оглядки, Войдя с размаху в первый встречный порт, Завязла на посадочной площадке, И колдовской в рассвете умер мрак, И громкоговорители сказали: «Тот пассажир, что потерял башмак, Его найдет на аэровокзале». ШАПОЧКА
Зашел ко мне Нострадамус, Зашамкал, скинув колпак: – Вы, кажется, вышли замус? Нашелся для Вас ведьмак? – О, да! Он по нашей части И даже (скажите всем) Отмечен, как Старший Мастер, Шапочкой с буквой «М». Быть может, – воскликнул старец, – Он мне предскажет судьбу? – И поднял костлявый палец, И стукнул себя по лбу: – Но как же проник в высоты И в тайны небесных сфер Лейтенант черноморского флота, Бывший морской офицер?! Я в ответ: – Небесные хляби Он вскрывает концом иглы Без всяческих астролябий И вовсе без каббалы. Дрессировщик собственной плоти, Он на «ты» с астральной ногой. До него Вы не дорастете, Остродумус мой дорогой. Но Вы и не виноваты, Что, имея большой талант, Не родились крылатым, Как был рожден лейтенант. К нему поступайте в школу, Не берет он высоких цен. И заслужит Ваш череп голый Шапочку с буквой «Н». – «М» хочу!!! – завопил он дико. – К черту «Н» – начало Нуля! Я сказала: – Мой Мастер – Мика. И букву вышила я! АКРОСТИХИ
1
Моему Мике
Мне хорошо, что мы всегда вдвоем. Аесли иногда обоим плохо, – Разлуки больше нет. Не надо вздоха, Ислез не надо: мы живем, живем! Ястала жить двадцать второго мая, На лестнице крыльца, ведущей в дом, Ив этом доме, в тот же час родном, Как будто всё поняв и принимая, Окно зажглось счастливою звездой Лиловый ирис ждал меня у входа Асвечи плыли в дрожи золотой, Едва ли не тринадцатого года ВРоссии, в старом корпусе Морском На празднике… От голубой гостиной Алмазной цепью, как полвека длинной Летели фонари над черным льдом… Алмазной цепью, – но она иная, – Наш первый час, двадцать второго мая, Горел всю ночь. И мы остались в нем. Поделиться с друзьями: