Ночной корабль: Стихотворения и письма
Шрифт:
БАЛЕРИНА
Бабушка тоже была молодая, Губы сердечком, на ручках колечки. Часто ночами сидела при свечке, Карты тасуя, о счастье гадая. О королях и валете червонном, О бородатых и вовсе безусых. Возраст неважен! Кто спорит о вкусах? Был бы герой, как в романах, влюбленным. О петербургских салонах мечтала, Где, улыбаясь, о ней говорили, Если она беззаботно порхала В замысловатых фигурах кадрили. Так и жила… Выступала в балете, На бенефисах цветы получая, Не замечала, не чуя, не чая, Что вкруг нее происходит на свете. В школе учили хорошим манерам, Верности трону и Господу – тоже. Был горизонт ограничен партером, Сверху увенчанным царскою ложей. Слухи ползли по стране… Разве слухи Могут свободно проникнуть в кулисы? Хоть и шептали в кулисах актрисы, Будто сановники нынче не в духе, Будто народ… Ах, о нем ли забота? Где-то в тумане мелькают крестьяне, А на подмостках – работа до пота, Правою, левою, в малом батмане! Осенью было и страшно, и глухо… Ежась от ветра, брела по панели… Красноармеец в потертой шинели Громко сказал: «Замерзает старуха!» – Видно, не ей, а какой-то прохожей… Только вот улицы вид изменили: Это окраина города или Невский проспект, на себя не похожий? Грустно у булочной в очередь встала… Бьются в дожде кумачовые флаги… Выдали хлебец в газетной бумаге… Так беспредельно, так странно устала… Что же творится, скажите на милость? И почему задрожали колени? Это она, поскользнувшись на сцене, В малом батмане вчера оступилась! У режиссера тяжелый-то норов: «Плохо работаешь! Видно, заснула?» Впрочем, полвека с тех пор промелькнуло, Не упрекать же теперь полотеров. Смутно Вчера перепуталось с Завтра, По-сумасшедшему сдвинулись годы. Пляшут пунцовые флаги Свободы, Машут руками на крыше театра… В ситцевой спальне, в коробке конфетной, Спрятан альбом, там вчерашнее живо. На фотографии, в гриме, красиво Личико каждой товарки балетной. «Ишь ты, какие мы все молодые, Я Катенька, Наденька, я и Анета! Нынче одни похоронены где-то Те, что в живых, – почему-то седые…» Не помолилась, не перекрестилась, Не было больше ни веры, ни силы. Только у темной иконы спросила: «Господи, что с Петербургом случилось?» Стала кровать неудобной, не впору, Ноги болят, да и в сердце ломота… «Если хворала, случалось мне что-то Долго, в слезах, толковать режиссеру. Что и кому расскажу о себе я?..» Молча листала, листала страницы, И на уснувшие в вечности лица Желтая ручка упала, слабея. А через сутки в пустом переулке Вынесли гроб из кирпичного дома. Бабушка, словно листок из альбома, Тихо спала в деревянной шкатулке. МУЗА
Снова в путь! В дожди, в туманы, В дом, но не домой. Поднимайте чемоданы На этаж восьмой! Сквозь стальные переплеты В лифт за мною входит кто-то, Рядом встал… Не ты ль? Что несешь? Охапку писем, Полушубок с мехом лисьим, На подоле пыль? Муза, муза, ты чудачка, Гостья чердаков! Там в пустынных окнах скачка Рваных облаков. Там… А впрочем, почему же Не стянуть кушак потуже, Если хлеба нет? Лишь бы тот, кто ночью вышел, Нас с тобой внизу услышал И увидел свет. ОЗЯБШИЙ ВЕТЕР
Прижимается ветер к стене освещенного дома. Он устал разбивать себе лоб о деревья и скалы. А впустили бы в дом, как бы добрая печь обласкала, Как согрела бы душу огня золотая истома! Прижимается ветер и тянется пальцами в щели, Плачет тоненьким голосом, в крепкие двери стучится. Люди в доме ворчат, говорят, что сквозняк из ущелий, Говорят, что стучится ночная, недобрая птица. Надо птицу прогнать, надо дверь заложить одеялом, И подбросить поленьев, и уголь разбить кочергою, Грея руки над пламенем желтым, оранжевым, алым, – Только люди за это заплатят ценой дорогою… Там, у печки, никто не боялся ни снега, ни стужи, Там старуха спала, помолясь благодушному богу, А простуженный ветер метался и рвался снаружи И ложился ничком, припадая губами к порогу. «Отворите! – кричал. – Помогите мне силы набраться, Добежать до огня!» – и в протяжном, пронзительном вое Он так яростно начал проситься, ломиться, стучаться, Что окно расколол, и распалось оно, как живое, И тогда он ворвался, свистя, завиваясь воронкой, По пути закрутив на разбитом окне занавески, Оборвал провода, опрокинул и ранил ребенка, И огонь зашатался в предсмертном испуганном блеске. И погас, не стерпев ни напора, ни силы размаха, Уползая в золу, прикрываясь ее пеленою, – Он не знал и не чуял, что ветер, слабея от страха, Проклинает себя и дыханье свое ледяное. Вмиг от печки остывшей повеяло холодом. Где ты, Золотое тепло, раскаленное красное сердце? Что осталось на свете от ветра, озябшего ветра, Умолявшего только впустить его в дом – обогреться? Ничего не осталось!.. У ветра – ни плоти, ни тени, Даже отзвуки дикого голоса разом умолкли. Боязливо трещат, коченея, чернея, поленья, И проходит метла по ковру, подбирая осколки. КАТОЛИЦИЗМ
Монахинь тихие стайки В глубокой нише креста – Как будто слетелись чайки К ногам воскового Христа. Привела их сестра Мария, Пастух небесных овец. У нее очки роговые И белоснежный чепец. В деревянной резьбе подножья Маслянисто огни блестят. Деревянные ангелы Божьи, Как солдатики, встали в ряд. Кто с флейтой в руке, кто с лютней, Но где же куклам запеть? На тарелку церковные трутни Собирают не мед, а медь. Наверху, склонясь над балконом, Сквозь каменные кружева Смеются ящер с драконом И с толстым котом – сова. Корабль католической веры От сырости мутно-сер. Сестра Мария – химера Страшнее других химер. Крючком изогнутый коготь Стучит о нагрудный крест: «Нельзя моих пленниц трогать, Отнимать у Бога невест». А в туманном чаду кадильном Среди цветов восковых Молчит над престолом пыльным Восковой, неживой Жених. ЖАЖДА
Ни ключевая ценная вода, Снопами брызг взлетевшая высоко, Ни темно-золотые струйки сока Из сердцевины спелого плода, Ни в доброй фляге старое вино, Ни тающий ломоть янтарной дыни Меня не утолят… В какой пустыне Такою жаждой мучиться дано? О капле влаги в устьях мертвых рек Взывал ли кто протяжнее и горше? Упасть на снег, лицом зарыться в снег И зачерпнуть, и полные пригоршни Прижать к губам… Пушистый белый ком Впивать одним медлительным глотком Там где-нибудь, у городской заставы, У верстового старого столба, Куда под вечер приведет судьба, Где все сойдутся: правый и неправый. КУКЛЫ
Разных кукол на заказ Мастерила я не раз, Карандашиком цветным Рисовала лица им. В желтом месяца луче, Кто в лохмотьях, кто в парче, Куклы выстроились в ряд, Что-то ночи говорят. Семь царевен, пять цариц, То казненных, то черниц – Ксений, Марф и Евдокий, С ними несколько Марий, Обреченных королев… Я лепила их, согрев Глину в пригоршне руки, Завивала парики. Лоскуток цветной прикинь К тельцу книжных героинь, Глаз прищурь и посмотри: В белом – Эмма Бовари, Красным бархатом Нана Облита, оплетена, А на донну Анну лег Черных кружев мотылек… Перепутались века! Куклы, ростом в два вершка К жизни вызванные мной, Дышат в комнате ночной. Сколько зим и сколько бед! Ни одной счастливой нет. ИСХОД
Убегают с чердаков, Из ненужных сундуков, Покидают том за томом, Отрываясь от страниц, И бегут над старым домом, Мимо труб и черепиц. Люди скажут: «Листопад? Или ветер? Или град?» Но до правды далеко им, А чердак отныне пуст. Над полуночным покоем Шелест, шорох, шепот, хруст. Тащит, тащит Трубочист В водостоке желтый лист И Дюймовочку увозит От безглазого Крота. Воздух чист. Слегка морозит. Голубая даль пуста. Оловянный, в блеске лат, Чутко шаркает Солдат С балериною бумажной, И в надзвездные края Богдыхан уходит важный, Пряча в клетку Соловья. Промелькнули и прошли. Дальше, дальше от земли, И озлобленной, и тесной, Где для сказки места нет, К неоткрытой, неизвестной, К самой дальней из планет. Утром тихо и светло. Люди скажут: «Намело Много сора и былинок, Да и книги надо сжечь. Что нам книги без картинок?» И старье забросят в печь. Только теплятся в углу Две скорлупки на полу, Да у старой черной кошки Расширяются зрачки: Это Золушка в окошке Обронила башмачки. МЕТЕЛЬНАЯ КОЛЫБЕЛЬНАЯ
Я весела, Хоть из села Ушел он воевать. Черна изба, Дымит труба, Пуста моя кровать. Он в щеку бил, Да щеголь был, Он песни распевал. Что вспомнить мне? Герань в окне, Луну да сеновал… В других домах Лукавых свах Ковровые платки. А на меня Из-за плетня Косятся мужики. Скучать начну – Ногой качну У печки колыбель: «Спи, мой сынок, Пусть наш порог Засыпала метель! Пусть в окнах пыль, Ведь ты бобыль, Как цветик полевой. Не плачь… Молчи… Слышь, на печи Скребется домовой? В глухой ночи Он кирпичи Считает – раз, дня, три Ведь есть у них, У домовых, Свои календари. И два, и три, А там, смотри, И двадцать лет пройдет, А домовой Над головой Счет кирпичам ведет». Плеснет метель, И колыбель Опять качнется вбок… Но кто вздохнет, Но кто споет (Не о тебе ль, сынок?): Он в щеку бил, Да щеголь был, Он мне не дал кольца… Что вспомнить мне? Туман в окне, Прощанье у крыльца… ЛЕТО ГОСПОДНЕ
Черный год не увидел лета: Оно покинуло мир. От домов уцелели скелеты Над воронками мертвых дыр. А в улицы-катакомбы И воя, и рокоча, Как кегли, летели бомбы, Взрывая вихрь кирпича, Рыча, рокоча, и воя, Взметая, взвивая прах, Как будто сердце живое Искали в рваных домах. Не прежний, не наш, не добрый – Свирепый, слепой Господь Ломал железные ребра, Крушил бетонную плоть. Но сердца найти не мог он Оно скатилось давно Из выбитых черных окон На двор, на гнилое дно. Там, в последней забившись щели, Музыкант ютился, горбун. У охрипшей виолончели Не хватало басовых струн. И она истошным дискантом Фальшивила о тоске. Виляя трехцветным бантом На мировом сквозняке. НОВЫЙ ГОД
(Оккупация)
От барака до барака. В лужах раздвоясь. Фонари горят из мрака. Освещая грязь. Чаща проволок колючих. Голод. Холод. Тьма. Пролетает в низких тучах Черная зима. Что мне ткет судьба-ткачиха? Нити не видны. Новый год крадется тихо Вдоль слепой стены. Не устал винтовкой звякать Сторож у ворот. Полночь бьет… Не надо плакать – Это Новый год! ВЕРСАЛЬ
1
Как будто они не бывали, Те годы, тот ужас и смрад: Опять фейерверки в Версале И в праздничных залах парад. Давно ли в смертельной тревоге Дрожала от залпов земля, Вдоль старой версальской дороги Сгорали дотла тополя?.. Проносятся бритые бритты В рольс-ройсах на праздник ночной, И топчет дворцовые плиты Пруссак с необъятной женой… Но раны вчерашние живы, Не зажили шрамы от пуль. В канавах, заросших крапивой, Лежал партизанский патруль. Из каждой ложбинки и щелки Гремели разрывы гранат, И сыпались градом осколки На липа мальчишек-солдат, На черные, потные лица (А в рот набивалась земля)… И снова Версаль веселится, С врагами веселье деля. Сейчас на гигантском помосте, В сверкающем вихре ракет, Увидят залетные гости Военный французский балет… Поделиться с друзьями: